2 ИДЕАЛЫ, НОРМЫ И ФИЛОСОФСКИЕ ОСНОВАНИЯ НАУКИ

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 
РЕКЛАМА
<

Идеалы и нормы исследования

Обратимся теперь к анализу второго компонента оснований науки - идеалов и норм научного познания.

Как и всякая деятельность, научное исследование регулируется определенными правилами, образцами, принципами, которые выражают идеалы и нормы, принятые в науке на определенном этапе ее исторического развития. В их системе выражены ценностные ориентации и Цели научной деятельности, а также общие представления о способах достижения этих целей.

Среди идеалов и норм науки можно выделить два взаимосвязанных “блока”: а) собственно познавательные установки, которые регулируют процесс воспроизведения объекта в различных формах научного знания; б) социальные нормативы, которые фиксируют роль науки и ее Ценность для общественной жизни на определенном этапе исторического развития, управляют процессом коммуникации исследователей, отношениями научных сообществ между собой и с обществом в целом и т.д.58.

Эти два аспекта идеалов и норм науки соответствуют Двум аспектам ее функционирования: как познавательной деятельности и как социального института.

В западной философии науки анализ нормативных структур, регулирующих научную деятельность, первоначально проводился в русле обсуждения специфики научного метода и поиска устойчивых оснований, отделяющих науку от вненаучного знания. Идеал строгого научного метода, который должен приводить к истине, выдвигался еще Бэконом и Декартом. Этот идеал выражал претензии научного разума на автономию и приоритет в поисках истины и на положение высшего судьи по отношению к различным сферам человеческой деятельности.

В классический период развития философии и науки этот идеал в целом доминировал, хотя в философии существовало и критическое отношение к нему, представленное прежде всего течениями агностицизма и скептицизма. В конце XIX - начале XX века эмпириокритицизм, а затем логический позитивизм интерпретировали идеал научности в духе требований жесткой демаркации между наукой и метафизикой. Соответственно акцент был сделан на поиске такой системы норм, которые позволили бы провести эту демаркацию и очистить науку от метафизических положений. В качестве образцов построения науки логический позитивизм предложил формализованные системы математики и логики. Предполагалось, что можно все другие науки редуцировать к этим образцам, вводя лишь небольшие поправки для эмпирических наук, связанные с опытной проверкой их теорий.

Но по мере того как обнаруживалась несостоятельность провозглашенного идеала, возникали проблемы плюрализма идеалов и норм науки. Выяснилось, что в различных дисциплинах есть свои особенности норм, несводимые к одному, заранее выбранному образцу. С несколько иной стороны эта же проблема возникла при рассмотрении роста научного знания в историческом контексте. Такой подход был осуществлен, как известно, в постпозитивистской философии науки. Т.Кун” П.Фейерабенд, Л.Лаудан, ряд других исследователей зафиксировали историческую изменчивость идеалов и норм науки, наличие в одну и ту же историческую эпоху конкурирующих нормативных структур, которых могут придерживаться разные ученые при создании теории и оценке эмпирических фактов.

В результате возникла проблема: означает ли отказ от позитивистского методологического фундаментализма и редукционизма переход на позиции абсолютного плюрализма и релятивизма? Ближе всех к этой крайней точке зрения находится концепция П.Фейерабенда, который, констатируя относительность любых методологических предписаний и их историческую изменчивость, полагал, что не существует никаких устойчивых правил научного исследования и единственным “правилом” может быть утверждение “все дозволено”. Но если стать на эту точку зрения, то необходимо признать, что нельзя провести никакого различия между наукой и вненаучными формами знания. Фейерабенд последователен в этом отношении и отстаивает тезис о равнозначности науки и мифа, принципиальной невозможности провести между ними границу.

Фейерабенд справедливо подчеркивал, что в научном творчестве можно обнаружить влияние образов, идей, мировоззренческих установок, выходящих за рамки науки. Эти образы и идеи заимствуются из других областей культуры, и они зачастую становятся импульсом к формированию в науке новых представлений, понятий и методов. Сегодня вряд ли кто из философов будет подвергать сомнению, что наука не имеет абсолютной автономии по отношению к другим сферам культурного творчества и что она развивается во взаимодействии с ними. Бесспорно и то, что в наше время наука наряду с Другими сферами культуры (а может быть, даже более некоторых из них) оказывает активное влияние на мировоззрение людей. Причем мировоззренческая проекция науки предполагает убеждение и пропаганду научных идей, не обязательно основанную на воспроизведении всей сложной системы доказательств и обоснований, благодаря которым эти идеи утвердились в науке, вошли в научную картину мира. Большинство людей ориентируются на научные образы мироздания (представления о Большом взрыве и возникновении метагалактики, о кварках и генах, об эволюции жизни на Земле и т.д.) не потому, что знают все дискуссии и аргументацию, благодаря которым эти образы получили статус обоснованных и достоверных знаний, а потому, что они доверяют науке и убеждены в ее способности добывать истину. Иначе говоря, в принятии обыденным мышлением фундаментальных представлений научной картины мира в качестве мировоззренческих образов решающую роль играет вера в науку.

П.Фейерабенд особо акцентирует это обстоятельство, подчеркивая роль убеждения, пропаганды и веры в распространении научных представлений о мире и их укоренении в культуре. Но это еще не является основанием, чтобы отождествлять науку и миф.

Как формы мировоззренческого знания они могут иметь общие черты, но последнее не исключает их различия. Кстати, само сравнение науки и мифа уже предполагает их предварительное различение. Фейерабенд, конечно же, это различение интуитивно проводит, иначе при полной тождественности двух феноменов бессмысленно говорить об их сходстве, они будут просто сливаться в одно неразличимое целое. Позиция Фейерабенда состоит в том, что он последовательно критикует экспликацию различительных признаков науки и мифа, показывая их недостаточность. И надо сказать, что в этом пункте он обнаруживает реальные слабости современных методологических исследований, которые после отказа от позитивистского идеала “строгой демаркации” не смогли достигнуть согласия в определении признаков, отличающих науку от других форм познания. Но проблема выявления этих признаков и связанного с ними содержания в идеалах и нормах науки не исчезает, а лишь обостряется. Фейерабенд а можно упрекнуть не в том, что он оговаривает для себя позицию критика по отношению к предлагаемым решениям проблемы (такая позиция в определенной степени может быть полезной и даже необходимой, заставляя углубляться в проблему). а в том, что он вообще пытается ее устранить.

Тем не менее многие представители постпозитивистской философии науки, соглашаясь с тезисом о плюрализме и исторической изменчивости нормативных структур науки, не согласны с позицией Фейерабенда в его радикальном ниспровержении научного метода.

Следуя классификации, предложенной В.Ньютоном-Смитом, в западной философии науки можно выделить два подхода к проблеме. Первый нацелен на построение рациональных моделей перемен в науке, включая изменения ее правил и норм, регулирующих исследование (К.Поппер, Л.Лаудан, И.Лакатос, Дж.Агасси, В.Ньютон-Смит и др.). Второй, отстаивающий нерациональные модели роста знаний и изменений в науке (наиболее видные представители этого подхода - Т.Кун и П.Фейерабенд)59.

Первый подход очевидно признает проблему поиска устойчивых признаков научной рациональности в изменчивом контексте регулятивных правил и ценностей, принимаемых научным сообществом. Но даже в рамках второго подхода эта проблема не всеми отвергается. Характерна в этом отношении позиция Куна, который, обозначив ценности в качестве важнейшей части парадигмы, тем самым неявно поставил проблему, как изменяются ценности науки в эпоху смены парадигм. Обсуждение этой проблемы потребовало дифференцированного рассмотрения ценностей. В работах, вышедших уже после известной книги “Структура научных революций”, Кун предпринял попытку различить ценности как максимы, задающие некоторую общую стратегию исследования, и методологические правила, которые конкретизируют ценности.

Так, рассматривая идеал теоретического знания, он выделяет следующие его черты в качестве набора ценностей: 1)точность теории (следствия теории должны обнаруживать согласие с экспериментами и наблюдениями); 2)непротиворечивость; 3)расширяющуюся область применения (следствия теории должны распространяться далеко за пределы тех фактов и подтеорий, на объяснение которых она была первоначально ориентирована);

4) плодотворность теории (она должна открывать новые явления и соотношения, ранее не замеченные)60. Исторический анализ показывает, что если эти критерии Рассматривать в качестве жестких регулятивных правил, то они не всегда соблюдаются. Коперниковская система до Кеплера давала менее точное совпадение с наблюдениями, чем система Птолемея, хотя по другим критериям (например, простота) она превосходила ее. Ученые подчеркивал Кун, могут по-разному интерпретировать эти ценности и отдавать большее предпочтение одним по сравнению с другими. По-разному истолковывался принцип простоты. Менялось понимание ценности точности. Она все больше “акцентировала количественное или численное согласие, иногда в ущерб качественному”61. До периода становления естествознания XVII века, отмечает Кун, точность в этом понимании применялась только в астрономии. “В течение XVII века, однако, критерий численного согласия распространяется на механику, в течение XVIII и начала XIX века — на химию и другие области, такие как электричество и теплота”62. Кун отмечает, что в этой связи исторически изменялась и интерпретация такой ценности, как расширение области приложения теории. Химики до Лавуазье акцентировали внимание на объяснении таких качеств, как цвет, плотность, грубость, и сосредоточивались на объяснении качественных изменений. “Вместе с принятием теории Лавуазье, — пишет Т.Кун, — такие объяснения потеряли на некоторое время ценность для химиков: возможность объяснения качественных изменений не была больше критерием, релевантным оценке химической теории”63.

Таким образом, Куном было зафиксировано, что в каждой из выделенных им ценностей имеется исторически вариабельное содержание. И это поставило проблему инварианта, устойчивого содержания, которое соответствует идеалам научности при всей изменчивости самих этих идеалов. Кун признает возможность такого подхода, когда говорит о том, что изменение критериев выбора теорий не отменяет определенных канонов, которые делают науку наукой, хотя и существование таких канонов само по себе еще недостаточно, чтобы служить критерием выбора в каждой конкретной исторической ситуации64.

Ценности, которые отличают научное исследование, согласно Куну, функционируют не как правила или критерии, которые определяют выбор, а как общие стратегии, влияющие на выбор. И в этом Кун видит одну из важнейших характеристик науки, поскольку в ней постоянно происходит соединение общих ценностных установок с конкретными нормами и правилами, которые могут изменяться в ее историческом развитии.

В таком подходе возникает проблема селективного анализа содержания идеалов и норм исследования, выделения различных уровней организации этого содержания - от общих инвариантных признаков, выражающих сущность научного познания и его отличие от других форм познавательной деятельности, до конкретных характеристик норм, принимаемых сообществом на определенной ступени исторического развития той или иной научной дисциплины.

В 70-80-х годах в западной философии науки были сделаны определенные шаги в разработке этой проблемы. В дискуссиях по поводу характеристик научной рациональности между сторонниками рациональных моделей и их оппонентами предлагались различные варианты таких характеристик. Прежде всего следует отметить развитие традиции, восходящей к идеям К.Поппера, который в качестве главной характеристик

и научной рациональности выдвигал признак роста знания на основе перманентной критики и исправления обнаруживаемых ошибок65. Попытки конкретизации этого идеала были связаны со стремлением избежать явного введения понятия истины, учитывая фактор относительной истинности знания и исторической изменчивости идеала истины. Заменяя понятие истинности теории понятием ее правдоподобия, большинство представителей рационального подхода к проблеме общих характеристик науки и научного метода ограничиваются представлениями о росте знаний как о постановке и решении научных проблем преимущественно за счет внутренних факторов. Как отмечал В.Ньютон-Смит, большинство принявших рациональную модель, рассматривающих с этих позиций историю науки, как, например, И.Лакатос, стремятся показать, что “те изменения в науке, объяснение которых первоначально относилось к внешним факторам, в действительности для своего объяснения не требуют этих факторов”66. Эта достаточно жесткая позиция была смягчена под влиянием критики, которая исходила от сторонников нерациональных моделей.

Акцентировка исторических ситуаций, в которых изменяются познавательные нормы, требовала учета влияния внешних, социокультурных факторов. Этот шаг попытался сделать Л.Лаудан, предложив включить в рациональную модель роста знания исследование путей консенсуса и диссенсуса сообщества относительно идеалов и норм. Констатируя, что в развитых науках существует высокая степень согласия по отношению к базисным теоретическим принципам и методам, Лаудан отмечает, что изменение в базисных объясняющих идеях и правилах научного поиска приводит к рассогласованию, диссенсусу, который, однако, вновь сменяется консенсусом. И это обстоятельство, как подчеркивает Лаудан, связанное с формулировками и переформулировками консенсуса, вообще-то удивительно, если учесть, что, в отличие от религии, наука не базируется на догматическом корпусе доктрин67. Решение проблемы консенсуса в ранних вариантах рационального подхода связывалось с иерархической моделью обоснования, которая, как считает Лаудан, была выдвинута в качестве базисной в так называемой теории инструментальной рациональности (наиболее влиятельными сторонниками этой модели были К.Поппер, К.Гемпель, Г.Райхенбах)68. Эта модель выстраивалась иерархично: фактическое (нижний уровень) — теоретическое (средний уровень) — методологическое (правила, нормы как высший уровень, регулирующий отношение теории и фактов). Обнаружение исторической изменчивости методологических правил и норм поставило проблему консенсуса относительно принятия тех или других методологических принципов научным сообществом. Лаудан, с этой точки зрения, модифицирует иерархическую модель. Он представляет ее как модель консенсуса сообщества на трех уровнях: фактуальном, методологическом и аксиологическом. Здесь Лаудан обозначает как фактуальное “не только утверждения о непосредственно наблюдаемых событиях, но и заявления о том, что творится в мире, включая заявления о теоретических и ненаблюдаемых сущностях”69. Иначе говоря, он объединяет в один уровень эмпирическое и теоретическое и их взаимосвязи. И дискуссии относительно того, какие эмпирические данные и факты, а также какие теории принимаются сообществом, Лаудан обозначает как “фактуальные разногласия” и “ факту -альный консенсус”70.

Методологический уровень представляет регулятивные правила, предписания, которые определяют некоторую стратегию и тактику принятия сообществом теорий и фактов. Поскольку эти правила могут исторически изменяться, то существуют методологические споры относительно самих правил.

Аксиологический уровень фиксирует фундаментальные познавательные цели и ценности научного познания. Лаудан указывает, что в рамках этой модифицированной иерархической модели, в целом соответствующей классическому рациональному подходу, предполагается, что фактуальные разногласия регулируются методологическим уровнем, а методологические разногласия — аксиологическим71.

Но исторический анализ науки свидетельствует, что в научном сообществе могут возникать споры относительно понимания целей и ценностей науки. И это обстоятельство, как справедливо отмечает Лаудан, не учитывается в иерархической модели.

Лаудан предъявляет этой модели и другие претензии. Он подчеркивает, что в ней не учитываются обратные связи между уровнями и что прямые связи интерпретируются как слишком жесткие зависимости: полагается, что нельзя разрешить разногласия на нижнем уровне, не имея консенсуса на верхнем. Лаудан приводит исторические примеры, свидетельствующие о том, что при разном понимании методологических принципов и правил и при разной трактовке целей науки возможно достичь согласия относительно фактуапьных ситуаций.

На этом основании Лаудан отвергает иерархическую модель и предлагает вместо нее “сетчатую модель” научной рациональности. “Сетчатая модель, — подчеркивает он, - очень сильно отличается от иерархической модели, так как показывает, что сложный процесс обоснования пронизывает все три уровня научных состояний. Обоснование течет как вверх, так и вниз по иерархии, связывая цели, методы и фактуальные утверждения. Не имеет смысла далее трактовать какой-либо из этих уровней как более привилегированный или более фундаментальный, чем другие. Аксиология, методология и фактуальные утверждения неизбежно переплетаются в отношениях взаимной зависимости”72.

Все эти размышления Лаудана об исторической изменчивости и о взаимном влиянии ценностей и целей науки представляют собой достаточно важные шаги в исследовании идеалов и норм науки. Из текста цитированной книги Лаудана можно заключить, что он интерпретирует ценности и цели как идеалы науки, а конкретизирующие их правила — как сетку норм, определяющих исторически изменчивый научный метод73. Прогрессивные изменения в науке выражаются не только в создании новых теорий и накоплении новых фактов, но и в изменении методов и сдвигах познавательных ценностей.

И все же Лаудан оставил в стороне вопрос о внутренней структуре идеалов и норм науки и о возможности, при всей их изменчивости, выделить в них тот пласт инвариантного содержания, который отделяет науку от других форм познания. В некоторых своих работах он обращается к проблеме специфики науки, но признаки, которые он выделяет в качестве фундаментальных, явно недостаточны, чтобы охарактеризовать эту специфику. Продолжая линию, обозначенную работами К.Поппера, Л.Лаудан главное внимание уделяет такой характеристике науки, как непрерывный рост знания, предполагающий постановку и решение проблем. Определяя науку как деятельность по решению проблем, он интерпретирует ее историческое развитие как возрастание способности исследовательских программ к решению эмпирических и теоретических проблем74.

Как отмечает по этому поводу Ньютон-Смит, допущение Лаудана заключается в том, что развитие науки можно описать в терминах решения проблем, не используя признак истинности75. Лаудан, заключает Ньютон-Смит, не отрицает существования истины, но стремится не использовать это при анализе научной деятельности, полагая, что можно избежать запутанных вопросов, заменяя понятие истинности теорий суждениями об их способностях решать проблемы76.

Однако если ограничиваться только этим признаком науки, то возникают серьезные методологические затруднения. Их, на мой взгляд, убедительно выявил Ньютон-Смит в ходе критического анализа концепции Лаудана. Если принять эту концепцию, то трудно ответить на вопрос: почему не всякие проблемы принимаются наукой? Если кто-либо захочет работать, скажем, над проблемами: почему сахар не растворяется в горячей воде? почему лебеди зеленые? почему материя отталкивает? почему свободно движущееся тело при отсутствии силы ускоряется? — то, естественно, возникнет вопрос: являются ли эти проблемы верными? “Возникает желание отметить, - пишет Ньютон-Смит, — что это не подлинные проблемы, потому что суждение, поставленное в каждом случае в виде вопроса, ложно, и известно, что оно ложно”77. Истина, подчеркивает он, играет регулятивную роль в науке, и если отказаться от этого, исчезают запреты на произвольное формирование проблем. Но в практике научной деятельности “теории, ориентированные решать проблемы, про которые известно, что соответствующие им положения ложны, отвергаются именно по этому основанию”78.

Ньютон-Смит прав, когда отстаивает рациональную концепцию науки, в которой должны фигурировать положения об истине как отношении науки к изучаемой реальности.

Конечно, этот подход нуждается в уточнениях, и, как мне представляется, они могут быть получены при анализе науки как особого типа познания, рассмотренного в отношении к потребностям практики. В проведенном выше анализе (см. гл.1) мною были выделены два основных характеристических признака науки: установка на Получение предметного и объективного знания о мире и Установка на рост этого знания, позволяющие выходить за рамки предметных структур наличной деятельности и открывать возможные миры будущего практического освоения. С этими главными признаками скоррелирова-ны признаки, выражающие специфику средств, методов, процедур научной деятельности, а также субъекта науки и научного этоса. Я думаю, что историческое развитие средств, методов, исследовательских процедур и форм научной коммуникации (определяющих тип и особенности субъекта научной деятельности) не меняет этих двух главных признаков, которые можно рассматривать в качестве инвариантного ядра идеала научности. И в принципе различные фундаменталистские и антифундаменталистские, редукционистские и антиредукционистские версии в современной методологии науки так или иначе вынуждены считаться с этими инвариантными чертами идеала научности. В рамках рациональных моделей критерий способности науки решать проблемы (Поппер, Лакатос, Лаудан и др.) выступает “вариацией на тему” второго признака (черты), тогда как признак объективности и истинности, взятый в качестве регулятивного критерия, учитывается в различных концепциях правдоподобия теорий (Поппер, Ньютон-Смит и др.).

Я хотел бы еще раз подчеркнуть, что главные характеристические признаки, взятые в качестве инварианта идеалов научности, в наиболее отчетливой форме выражены в развитой науке. Они во многом базируются на ценностях культуры техногенной цивилизации и в определенной степени акцентируют и поддерживают эти ценности. Это, конечно, не исключает выявления их предпосылок в античной и средневековой культуре, которые являются генетическими истоками культуры техногенной цивилизации, а также постановки проблемы о возможностях их согласования с некоторыми традиционалистскими ценностями, сохраняющимися в культурах модернизирующихся обществ.

Говоря о главных признаках науки как о ценностях, я обращал также внимание на их органичную связь с этическими максимами, регулирующими отношения исследователей в научном сообществе (запрет на умышленное искажение истины и запрет на плагиат). В этом смысл можно сказать, что в инвариантных чертах идеала научности соединяются познавательные ценности с ценностями институциональными, определяющими функционирование науки в качестве социального института.

Разумеется, бесперспективно и бессмысленно полагать, что инвариант в вариабельной изменчивости идеалов научности существует как бы сам по себе, отдельно от специфических дисциплинарных и исторических проявлений. Поэтому его фиксация не отрицает ни многообразия его исторических появлений, ни множества частных идеалов научности, формирующихся в разных научных дисциплинах, ни зависимости идеалов научности от социокультурных ценностей79.

В этом контексте возникает проблема внутренней структуры содержания идеалов научности и реализующих его норм научного познания. На мой взгляд, эта проблема не была поставлена в отчетливой форме в западной философии науки, в ее разработку больший вклад внесли отечественные исследователи.

В отечественной философской и методологической литературе проблема идеалов и норм познания начала достаточно интенсивно обсуждаться в 70-80-х годах, т.е. примерно в тот же период, когда возник обостренный интерес к этой проблеме в западной философии науки.

Анализ идеалов и норм вначале проводился в аспекте исследования регулятивной роли методологических установок и принципов в процессе теоретического поиска и формирования новых научных теорий (П.С.Дышлевый, Э.М.Чудинов, Н.Ф.Овчинников, В.И.Купцов и ДР.). В это же время стала обсуждаться проблема выбора теории и функций методологических принципов в ситуациях выбора (Е.А.Мамчур).

Во второй половине 70-х - начале 80-х появились отечественные исследования, посвященные анализу взаимодействия познавательных и институциональных идеалов и норм (Н.В.Мотрошилова, А.П.Огурцов, Б.Г.Юдин). Особой темой, получившей широкое признание и привлекшей возрастающий круг исследователей, было рассмотрение социокультурных предпосылок и детерминации идеалов и норм науки. Эту проблематику разрабатывали сложившиеся к этому времени методологические школы в Москве, Киеве, Минске, Ленинграде, Новосибирске, Ростове80.

В моих работах тех лет акцентировалась деятельностная и культурно-историческая парадигма философии науки. В ходе исследований в этом ракурсе структуры и динамики научного знания передо мной возникли задачи: выяснить, как встроены в структуру науки ее идеалы и нормы, какова их внутренняя системная организация, как они соотносятся с эмпирическими знаниями, теориями, научной картиной мира, в чем состоит их историческая и социокультурная размерность.

Поиски ответа на эти вопросы привели к развитию и значительной конкретизации представлений о структуре идеалов и норм науки и их функциях в системе развивающегося знания81.

В дальнейшем изложении я буду использовать результаты, полученные в те годы, а также их разработку в последующем развитии моей концепции структуры и динамики научного знания.

Остановимся вначале на проблеме структуры идеалов и норм исследования.

Познавательные идеалы и нормы науки имеют достаточно сложную организацию. В их системе можно выделить следующие основные формы: 1) идеалы и нормы объяснения и описания; 2) доказательности и обоснованности знания; 3) построения и организации знаний. В совокупности они образуют своеобразную схему метода исследовательской деятельности, обеспечивающую освоение объектов определенного типа.

Идеалы теории и факта, а также нормативные принципы и правила, регулирующие их формирование, могут быть представлены как комплекс характеристик, распределенных по названным основным формам. Например, принципы, описывающие “добротную теорию” (идеал теории по Куну) такие как расширение области приложения теории, точность, выступают вариантом идеала объяснения и описания, а простота - выражением идеала организации теоретического знания.

На разных этапах своего исторического развития наука создает разные типы схем метода, представленных системой идеалов и норм исследования. Сравнивая их, можно выделить как общие, инвариантные, так и особенные черты в содержании познавательных идеалов и норм.

Если общие черты характеризуют специфику научной рациональности, то особенные черты выражают ее исторические типы и их конкретные дисциплинарные разновидности. В содержании любого из выделенных нами видов идеалов и норм науки (объяснения и описания, доказательности, обоснования и организации знаний) можно зафиксировать по меньшей мере три взаимосвязанных уровня.

Первый уровень представлен признаками, которые отличают науку от других форм познания (обыденного, стихийно-эмпирического познания, искусства, религиозно-мифологического освоения мира и т.п.). Например, в разные исторические эпохи по-разному понималась природа научного знания, процедуры его обоснования и стандарты доказательности. Но что научное знание отлично от мнения, что оно должно быть обосновано и доказано, что наука не может ограничиваться непосредственными констатациями явлений, а должна раскрыть их сущность, — все эти нормативные требования выполнялись и в античной, и в средневековой науке, и в науке нашего времени.

Идеал роста знания (накопления нового знания) также принимался на разных этапах развития науки. Речь идет, разумеется, не о преднауке, а о науке в собственном смысле слова, сформировавшей уровень теоретического знания. Уже в античной математике ясно прослеживается интенция на исследование свойств чисел и геометрических фигур и получения все новых знаний об этих объектах. В новоевропейской науке этот идеал уже формулируется в явном виде и выступает фундаментальной ценностью, определяющей стратегию научного творчества.

Второй уровень содержания идеалов и норм исследования представлен исторически изменчивыми установками, которые характеризуют стиль мышления, доминирующий в науке на определенном историческом этапе ее развития.

Так, сравнивая древнегреческую математику с математикой Древнего Вавилона и Древнего Египта, можно обнаружить различия в идеалах организации знания. Идеал изложения знаний как набора рецептов решения задач, принятый в математике Древнего Востока, в греческой математике заменяется идеалом организации знания как дедуктивно развертываемой системы, в которой из исходных посылок-аксиом выводятся следствия. Наиболее яркой реализацией этого идеала была первая в истории науки теоретическая система - евклидова геометрия.

При сопоставлении способов обоснования знания, господствовавших в средневековой науке, с нормативами исследования, принятыми в науке Нового времени, обнаруживается изменение идеалов и норм доказательности и обоснованности знания. В соответствии с общими мировоззренческими принципами, со сложившимися в культуре своего времени ценностными ориентациями и познавательными установками ученый Средневековья различал правильное знание, проверенное наблюдениями и приносящее практический эффект, и истинное знание, раскрывающее символический смысл вещей, позволяющее через чувственные вещи микрокосма увидеть макрокосм, через земные предметы соприкоснуться с миром небесных сущностей. Поэтому при обосновании знания в средневековой науке ссылки на опыт как на доказательство соответствия знания свойствам вещей в лучшем случае означали выявление только одного из многих смыслов вещи, причем далеко не главного смысла.

Становление естествознания в конце XVI — начале XVII века утвердило новые идеалы и нормы обоснованности знания. В соответствии с новыми ценностными ориентациями и мировоззренческими установками главная цель познания определялась как изучение и раскрытие природных свойств и связей предметов, обнаружение естественных причин и законов природы. Отсюда в качестве главного требования обоснованности знания о природе было сформулировано требование его экспериментальной проверки. Эксперимент стал рассматриваться как важнейший критерий истинности знания.

Можно показать далее, что уже после становления теоретического естествознания в XVII веке его идеалы и нормы претерпевали существенную перестройку. Вряд ли, например, физик XVII - XIX веков удовлетворился бы идеалами квантовомеханического описания, в которых теоретические характеристики объекта даются через ссылки на характер приборов, а вместо целостной картины физического мира предлагаются две дополнительные картины, где одна дает пространственно-временное, а другая — причинно-следственное описание явлений. Классическая физика и квантово-релятивистская физика — это разные типы научной рациональности, которые находят свое конкретное выражение в различном понимании идеалов и норм исследования.

Наконец, в содержании идеалов и норм научного исследования можно выделить третий уровень, в котором установки второго уровня конкретизируются применительно к специфике предметной области каждой науки (математики, физики, биологии, социальных наук и т.п.).

Например, в математике отсутствует идеал экспериментальной проверки теории, но для опытных наук он обязателен.

В физике существуют особые нормативы обоснования ее развитых математизированных теорий. Они выражаются в принципах наблюдаемости, соответствия, инвариантности. Эти принципы регулируют физическое исследование, но они избыточны для наук, только вступающих в стадию теоретизации и математизации.

Современная биология не может обойтись без идеи эволюции, и поэтому методы историзма органично включаются в систему ее познавательных установок. Физика же пока в явном виде к этим методам не прибегает. Если Для биологии идея развития распространяется на законы Живой природы (эти законы возникают вместе со становлением жизни), то физика до последнего времени вообще не ставила проблемы происхождения действующих во Вселенной физических законов. Лишь в последней трети XX века благодаря развитию теории элементарных частиц в тесной связи с космологией, а также достижениям термодинамики неравновесных систем (концепция И.Пригожина) и синергетики в физику начинают проникать эволюционные идеи, вызывая изменения ранее сложившихся дисциплинарных идеалов и норм.

Специфика исследуемых объектов непременно сказывается на характере идеалов и норм научного познания и каждый новый тип системной организации объектов, вовлекаемый в орбиту исследовательской деятельности, как правило, требует трансформации идеалов и норм научной дисциплины.

Но не только спецификой объекта обусловлено их функционирование и развитие. В их системе выражен определенный образ познавательной деятельности, представление об обязательных процедурах, которые обеспечивают постижение истины. Этот образ всегда имеет социокультурную размерность. Он формируется в науке под влиянием социальных потребностей, испытывая воздействие мировоззренческих структур, лежащих в фундаменте культуры той или иной исторической эпохи. Эти влияния определяют специфику вышеозначенного второго уровня содержания идеалов и норм исследования, который выступает базисом для формирования нормативных структур, выражающих особенности различных предметных областей науки. Именно на этом уровне наиболее ясно прослеживается зависимость идеалов и норм науки от культуры эпохи, от доминирующих в ней мировоззренческих установок и ценностей.

Поясним сказанное примерами.

Если обратиться к трудам известного химика и медика XVI века Парацельса и его последователей, то в них можно встретить множество отголосков господствовавших в средневековой науке идеалов научного объяснения. В эпоху Парацельса был хорошо известен рецепт, согласно которому настойка грецкого ореха на винном уксусе помогает от головной боли. В наше время наука дает тому объяснение: настойка, описанная в древнем рецепте, содержит вещества, снижающие артериальное давление, и поэтому в некоторых случаях (например, при гипертонической болезни) она действительно могла оказать целебное действие. Но в Средние века такое действие объясняли тяготением субстанции грецкого ореха к субстанции головы, “симпатией” между этими “вещами”. Для доказательства ссылались на “знаки”, позволяющие установить такую симпатию: подобно тому как орех растет на верху дерева, голова венчает туловище;

орех имеет строение, сходное со строением черепа, и покрыт кожурой; наконец, ядро ореха очень похоже на полушария головного мозга. Отсюда делался вывод: поскольку между двумя вещами есть своего рода тяготение друг к другу, постольку одна вещь может быть полезна для другой82.

С позиций идеалов, утвердившихся в естествознании Нового времени, объяснение, которое давали в эпоху Парацельса, выглядит сугубо ненаучным. Однако такими объяснениями пестрит средневековая наука, и они, как мы видим, встречаются даже в науке Возрождения.

То же можно сказать и об идеалах и нормах описания, преобразованных в период становления естествознания XVII века. Когда известный естествоиспытатель XVIII века Ж.Бюффон знакомился с трактатами натуралиста эпохи Возрождения Альдрованди, он выражал крайнее недоумение по поводу ненаучного способа описания и классификации явлений в его трактатах.

Например, в трактат о змеях Альдрованди наряду со сведениями, которые естествоиспытатели последующих эпох отнесли бы к научному описанию (виды змей, их размножение, действие змеиного яда и т.д.), включал описания чудес и пророчеств, связанных с тайными знаками змеи, сказания о драконах, данные об эмблемах и геральдических знаках, сведения о созвездиях Змеи, Змееносца, Дракона и связанных с ними астрологических предсказаниях и т.п.83.

Такие способы описания были реликтами познавательных идеалов, характерных для культуры средневекового общества. Они были порождены доминирующими в этой культуре мировоззренческими установками, которые определяли восприятие, понимание и познание человеком мира. В системе таких установок познание мира трактовалось как расшифровка смысла, вложенного в вещи и события актом божественного творения. Вещи и явления рассматривались как дуально расщепленные - их природные свойства воспринимались одновременно и как знаки божественного промысла, воплощенного в мире. В соответствии с этими мировоззренческими установками формировались идеалы объяснения и описания, принятые в средневековой науке. Описать вещь или явление значило не только зафиксировать признаки, которые в более поздние эпохи (в науке Нового времени) квалифицировались как природные свойства и качества вещей, но и обнаружить “знаково-символические” признаки вещей, их аналогии, “созвучия” и “перекличку” с другими вещами и событиями Универсума.

Поскольку вещи и явления воспринимались как знаки, а мир трактовался как своеобразная книга, написанная “Божьими письменами”, постольку словесный или письменный знак и сама обозначаемая им вещь могли быть уподоблены друг другу. Поэтому в описаниях и классификациях средневековой науки реальные признаки вещи часто объединяются в единый класс с символическими обозначениями и языковыми знаками. С этих позиций вполне допустимо, например, сгруппировать в одном описании биологические признаки змеи, геральдические знаки и легенды о змеях, истолковав все это как различные виды знаков, обозначающих некоторую идею (идею змеи), которая вложена в мир божественным промыслом.

Что же касается объяснения явлений, то в средневековой науке оно представлялось как нащупывание закона творения, заключавшегося в аналогии между микро- и макрокосмом. Для средневекового ученого этот “закон” был глубинной сущностью вещей и событий, а поиск его проявлений и его действия - идеалом объяснения, принятым в средневековой науке. Этот идеал обрастал целой системой норм: считалось, что для его объяснения требуется раскрыть аналогии между вещами, их “симпатии” и “антипатии” друг к другу, их “тяготения” и “отталкивания”, поскольку в этих тяготениях, симпатиях и антипатиях выражается закон творения. Перестройка идеалов и норм средневековой науки, начатая в эпоху Возрождения, осуществлялась на протяжении довольно длительного исторического периода. На первых порах новое содержание облекалось в старую форму, а новые идеи и методы соседствовали со старыми. Поэтому в науке Возрождения наряду с принципиально новыми познавательными установками (требование экспериментального подтверждения теоретических построений, установка на математическое описание природы) мы встречаем и довольно распространенные приемы описания и объяснения, заимствованные из прошлой эпохи.

Показательно, что вначале идеал математического описания природы утверждался в эпоху Возрождения исходя из традиционных для средневековой культуры представлений о природе как книге, написанной “Божьими письменами”. Затем эта традиционная мировоззренческая конструкция была наполнена новым содержанием и получила новую интерпретацию: “Бог написал книгу природы языком математики”.

Итак, идеалы и нормы исследования образуют целостную систему с достаточно сложной организацией. Эту систему, если воспользоваться аналогией А.Эддингтона, можно рассмотреть как своего рода “сетку метода”, которую наука “забрасывает в мир”, с тем чтобы “выудить из него определенные типы объектов”. “Сетка метода” детерминирована, с одной стороны, социокультурными факторами, определенными мировоззренческими презумпциями, доминирующими в культуре той или иной исторической эпохи, а с другой - характером исследуемых объектов. Это означает, что с трансформацией идеалов и норм меняется “сетка метода” и, следовательно, открывается возможность познания новых типов объектов. Все, что укладывается в рамки данной схемы метода, является предметом исследования соответствующих наук.

Поскольку общие системно-структурные характеристики предмета исследования выражаются специальной картиной мира, постольку она должна вводиться коррелятивно схеме метода, выраженного в идеалах и нормах познания. Последние получают в картине мира свою реализацию и конкретное воплощение. В наибольшей мере это проявляется по отношению к идеалам научного объяснения.

Высказывания, описывающие картину мира и фиксирующие ее в качестве компонента знания, представляют собой принципы, опираясь на которые, исследователь строит объяснение явлений.

Так, физики XVIII столетия, принимавшие механическую картину мира, стремились объяснить все физические явления как взаимодействие атомов и тел (принцип атомистического строения вещества), происходящее вследствие мгновенной передачи сил по прямой (принцип дальнодействия) таким образом, что состояние движения атомов и тел в момент времени однозначно детерминирует их состояние в последующие моменты времени (принцип лапласовского детерминизма). Эти принципы объяснения явлений использовались не только в механике, но и в классической термодинамике и в электродинамике Ампера-Вебера.

Идеалы и нормы научного познания регулируют становление и развитие специальных картин мира различных наук. Они целенаправляют также их синтез в общую картину мира. Причем идеалы объяснения и описания, в соответствии с которыми создавались специальные картины мира лидирующих отраслей науки, приобретают универсальный характер и выступают в качестве основ построения общей научной картины мира.

Кибернетика в середине XX века заняла место среди лидеров науки, и характерным свидетельством тому могут служить дискуссии тех лет относительно возможностей применения ее принципов объяснения к явлениям не только мира техники, биологического и социального мира, но и к процессам неорганической природы, ко Вселенной в целом, перенося на нее образы самоорганизующегося автомата.

Ряд принципов, выражающих специфику современной физической картины мира (законы сохранения, принцип дополнительности и т.п.), входит в общую научную картину мира на правах универсальных принципов объяснения и описания. Характерно, например, что после работ Н.Бора, в которых обосновывалась возможность экстраполяции принципа дополнительности на область биологических и социальных процессов, в биологии появились исследовательские программы, ориентированные на описание биологических объектов с позиций концепции дополнительности. Наконец, выход самой биологии в число лидирующих отраслей естествознания сопровождался экстраполяцией на другие области естествознания таких ее фундаментальных принципов, как принцип целостности, принцип эволюции и т.п.

Идеалы и нормы науки регулируют становление и развитие не только картины мира, но и связанных с ней конкретных теоретических моделей и законов, а также осуществление наблюдений и формирование исторических фактов. Они как бы запечатлеваются в соответствующих образцах знания и таким путем усваиваются исследователем. В этом случае исследователь может не осознавать всех применяемых в поиске нормативных структур, многие из которых представляются ему само собой разумеющимися. Он чаще всего усваивает их, ориентируясь на образцы уже проведенных исследований и на их результаты. В этом смысле процессы построения и функционирования научных знаний демонстрируют идеалы и нормы, в соответствии с которыми создавались научные знания.

В системе таких знаний и способов их построения возникают своеобразные эталонные формы, на которые ориентируется исследователь. Так, например, для Ньютона идеалы и нормы организации теоретического знания были выражены Евклидовой геометрией, и он создавал свою механику, ориентируясь на этот образец. В свою очередь, ньютоновская механика была своеобразным эталоном для Ампера, когда он поставил задачу создать обобщающую теорию электричества и магнетизма.

Фундаментальность теории во многом определяется тем, насколько она воспринимается в качестве образца, демонстрирующего идеалы объяснения, доказательности и строения знания. Причем фундаментальные теории лидеров науки могут выполнять функцию образцов для смежных научных дисциплин. Таким путем идеалы и нормы, реализованные в этих теориях, экстраполируются на другие отрасли научного знания. Характерным примером могут служить те программы теоретизации биологии, в которых в качестве идеала организации теории предлагается математизированная дедуктивная система, аналогичная физической теории. Функционирование знаний в качестве образцов, демонстрирующих идеалы и нормы науки, определяет неосознанное использование этих норм в исследовательской практике.

Проблема соотношения осознанного и неосознанного в регулятивах исследовательской деятельности дискутировалась как в отечественной, так и в зарубежной литературе по философии науки. В частности, М.Поляни проводил различие между “знанием как” и “знанием что”, подчеркивая существование в науке бессознательных форм использования приемов и методов исследования (“знание как”). Лакатос и Дж.Агасси также указывали на частое применение в научной практике нормативного знания без экспликации его в форме принципов и правил. Агасси, воспроизводя метафору Лакатоса, что “рыба хорошо плавает, хотя и не знает гидродинамики”, отмечал, что для многих последователей Ньютона его учение воспринималось как нечто весьма естественное, как и плавание рыбы, а вовсе не как система методологических правил84, хотя Ньютон такие правила формулировал (известное ньютоновское “гипотез не измышляю”). Но для многих естествоиспытателей его времени больше значил образец самой теории, нежели сформулированное ее создателем методологическое правило. Сопоставляя высказывания Бэкона и Декарта, которые считали, что ученый должен обязательно осознавать свой метод, с высказываниями Дюгема и Поппера, которые полагали, что ученый редко осознает то, что он делает, Агасси отстаивает паллиативную точку зрения. По его мнению, развитие науки включает как бессознательное, так и осознанное применение метода, и акты рефлексии над методом встраиваются составным элементом85 в ткань развития конкретно-научных знании .

В этих рассуждениях была неявно поставлена проблема определения тех ситуаций, в которых необходим переход от бессознательного применения некоторых идеалов и норм к их осмыслению и методологической экспликации.

В несколько ином ракурсе эта проблема была поставлена в нашей методологической литературе. Она возникла при обсуждении вопросов о роли философии в динамике науки. Ставилась задача показать, что философские идеи и принципы выступают необходимым условием прорыва к новым теоретическим идеям в естествознании и социальных науках (сама эта задача, будучи методологической по своей природе, стимулировалась также и социальным заказом, если учесть, что противопоставление диалектического материализма позитивизму прежде всего выражалось в критике позитивистской идеи о необходимости отделить науку от философии). Нужно сказать, что в отечественной литературе были достаточно убедительно продемонстрированы факты эвристической функции философско-методологических принципов в научном поиске. Но по мере накопления таких фактов все больше выяснялось, что осознанное применение таких принципов, как правило, связано с ситуациями революционных преобразований в науке. Различение Т.Куном этапов нормальной науки и научной революции ставило проблему: как методологические принципы функционируют на стадии нормальной науки? Под этим углом зрения в конце 70-х - начале 80-х я анализировал различные ситуации истории науки. И в итоге пришел к следующему решению проблемы86. До тех пор пока наука не сталкивается с объектами, требующими для своего освоения кардинальных изменений в картине мира и принятых нормативах исследования, система этих нормативов может не эксплицироваться.

Различные слои содержания в идеалах и нормах познания как бы склеиваются в сознании исследователей, не сепарируются и не подвергаются критическому анализу. Идеалы и нормы работают, а поэтому их можно воспринимать как нечто само собой разумеющееся. В этих ситуациях привычные образцы знания и деятельности служат основной опорой научного поиска, а методологические правила, предполагающие рефлексию над образцами, могут использоваться лишь как дополнительное средство, подкрепляющее уверенность в правильности выбранного пути.

Иная ситуация возникает на стадии научной революции, связанной с обнаружением несоответствия сложившейся картины мира и принятых в науке идеалов и норм характеру новых объектов, с которыми столкнулось исследование.

В этой ситуации часто приходится видоизменять прежние нормативы, регулирующие поиск. Тогда критический анализ традиционных идеалов и норм обретает особое значение и становится необходимым, чтобы отыскать новую схему метода, обеспечивающую освоение новых объектов. Многое в этом процессе учеными может осознаваться неадекватно, но общий импульс поисков состоит в том, чтобы сепарировать различные уровни содержания идеалов и норм, выработать новые специфические конкретизации научного метода, а затем соединить их с устойчиво принимаемым содержанием, выражающим самые общие характеристики научного познания. Осмысление и критика прежних образцов могут сопровождаться формулировкой новых методологических регулятивов уже на ранних этапах научной революции. Но они могут формулироваться в качестве принципов и на ее завершающей стадии, когда появляются новые теоретические образцы и возникает проблема их включения в культуру. Осознанное применение новых методологических регулятивов, их экспликация в форме принципов и их обоснование поддерживает новые образцы, демонстрирующие новые нормативы исследований.

В дальнейшем изложении я более детально проанализирую этот процесс на примере становления специальной теории относительности. В этой же части можно ограничиться тезисом, что историческая изменчивость идеалов и норм, необходимость вырабатывать новые регулятивы исследования порождает потребность в их осмыслении и рациональной экспликации. Результатом такой рефлексии над нормативными структурами и идеалами науки выступают методологические принципы, в системе которых описываются идеалы и нормы исследования.

Философские основания науки

В системе оснований науки, наряду с научной картиной мира, идеалами и нормами исследования, можно выделить еще один чрезвычайно важный компонент -философские основания науки.

В западных методологических исследованиях длительное доминирование позитивистской традиции почти исключило из сферы методологического анализа проблему философских оснований науки.

Лишь в альтернативных позитивизму исследованиях, а затем и в постпозитивистской философии науки была реабилитирована проблема функций метафизики в процессах роста научного знания.

Переоценка проблемы “метафизических предпосылок познания” прежде всего выразилась в том, что наиболее значительные школы и концепции отказывались от представлений о строгой демаркации между философией и наукой, подчеркивая включенность философских идей и принципов в контекст научного поиска. Так, М.Вартофский, выступая против неопозитивистской концепции логики науки, неоднократно отмечал, что метафизические термины обладают такой же ценностью, как и научно-теоретические термины, и любая попытка их разделения не приводит к успеху. “У нас не может быть сомнения в том, — пишет он, — что в истории науки “метафизические модели” играли важную роль при построении научных теорий и в научных спорах по поводу альтернативных теорий. Достаточно сослаться на понятия материи, движения, силы, поля, элементарной частицы и на концептуальные структуры атомизма, механицизма, прерывности и непрерывности, эволюции и скачка, целого и части, неизменности в изменении, пространства, времени, причинности, которые первоначально имели “метафизическую” природу и оказали громадное влияние на важнейшие построения науки и на ее теоретические понятия”87.

Аналогичные подходы характерны для К.Поппера, Т.Куна, И.Лакатоса, Дж.Холтона и других.

Поппер, который в 30—50-х годах пытался провести жесткую линию демаркации между наукой и “метафизикой” на основе принципов фальсификационизма, в 60-70-е годы смягчает свою позицию, открыто признавая, что предложенное им ранее различение между наукой и метафизикой было нереалистичным и формальным88. Отмечая важную роль философии в формировании нового знания о мире, он подчеркивал, что именно философские идеи были тем источником, из которого впоследствии выросли фундаментальные научные теории, и эти идеи часто стимулировали научный поиск и указывали путь к новым научным исследованиям. “...Ошибочно проводить демаркационную границу между наукой и метафизикой так, чтобы исключить метафизику как бессмысленную из осмысленного языка”89.

В концепции Куна философские положения также рассматриваются как одна из важных предпосылок формирования “дисциплинарной матрицы”, принимаемой научным сообществом и целенаправляющей решение научных задач. “Далеко не случайно, — пишет он, - что появлению физики Ньютона в XVII веке, а теории относительности и квантовой механики в XX веке предшествовали и сопутствовали фундаментальные философские исследования современной им научной традиции”90.

Лакатос в своих исследованиях отмечал, что философские принципы включаются в состав ядра исследовательских программ науки и могут быть рассмотрены в качестве эвристики, заложенной в каждом таком ядре. В общем плане вся наука предстает как огромная исследовательская программа, базирующаяся на “метафизических принципах”91.

Рассматривая историю науки как трансляцию относительно устойчивых структур - “тем” и перестройку тематического поля за счет формирования новых тем, Дж.Холтон указывал, что появление в науке любой темы предполагает включение философского анализа в процесс научного поиска92.

По мнению одного из известных историков науки А.Койре, история научной мысли учит нас, что, во-первых, она никогда не была полностью отделена от философской мысли; во-вторых, великие научные революции всегда определялись изменением философских концепций; в-третьих, научная мысль развивалась не в вакууме: это развитие всегда происходило в рамках определенных идей, фундаментальных принципов, наделенных аксиоматической очевидностью, которые, как правило, считались принадлежащими собственно философии93.

В отечественной философии науки проблема роли философии в научном познании традиционно занимала одно из центральных мест. В 60-80-х годах сформировалось несколько направлений исследования этой проблематики. Вначале основное внимание уделялось анализу двухсторонней связи философии и науки. С одной стороны, анализировались изменения, которые внесли в содержание философских категорий (причинности, развития, пространства, времени и др.) фундаментальные научные теории XX века. С другой — исследовались эвристические функции философии в формировании этих теорий94.

В 70-80-х годах тематика анализа была расширена в результате синтеза методологических и историко-научных исследований. Были проанализированы типы взаимодействия философии и науки в эпоху становления античной математики и в эпоху возникновения естествознания в новоевропейской культуре (работы П.П.Гайденко, Л.М.Косаревой и др.). Сопоставления различных исторических этапов взаимодействия философии и науки и учет социокультурного контекста этого взаимодействия выявляли новые аспекты проблемы. Возникали вопросы: как и почему возможны эвристические функции философии в научном познании и как влияет философия на процесс принятия новых научных знаний культурой? Поиск ответа на эти вопросы был связан с принципиально важным различением философии в целом и особой ее части, которая образует философские основания науки. Этот поиск привел также к постановке вопроса о культурно-исторической размерности философских оснований.

В своих работах второй половины 70-х - начала 80-х годов я анализировал проблему именно в этих аспектах95.

Включение научного знания в культуру всегда предполагает его философское обоснование. Оно осуществляется посредством философских идей и принципов, которые обосновывают онтологические постулаты науки, а также ее идеалы и нормы.

Характерным в этом отношении примером может служить обоснование Фарадеем материального статуса электрических и магнитных полей ссылками на принцип единства материи и силы. Экспериментальные исследования Фарадея подтверждали идею, что электрические и магнитные силы передаются в пространстве не мгновенно по прямой, а по линиям различной конфигурации от точки к точке. Эти линии, заполняя пространство вокруг зарядов и источников магнетизма, воздействовали на заряженные тела, магниты и проводники. Но силы не могут существовать в отрыве от материи. Поэтому, подчеркивал Фарадей, линии сил нужно связать с материей и рассматривать их как особую субстанцию96.

Не менее показательно обоснование Н.Бором нормативов квантовомеханического описания. Решающую роль здесь сыграла аргументация Бора, в частности, его соображения о принципиальной “макроскопичности” познающего субъекта и применяемых им измерительных приборов. Исходя из анализа процесса познания как деятельности, характер которой обусловлен природой и спецификой познавательных средств. Бор обосновывал принцип квантовомеханического описания, получивший впоследствии название принципа относительности описания объекта к средствам наблюдения.

Как правило, в фундаментальных областях исследования развитая наука имеет дело с объектами, еще не освоенными ни в производстве, ни в обыденном опыте (иногда практическое освоение таких объектов осуществляется даже не в ту историческую эпоху, в которую они были открыты). Для обыденного здравого смысла эти объекты могут быть непривычными и непонятными. Знания о них и методы получения таких знаний могут существенно не совпадать с нормативами и представлениями о мире обыденного познания соответствующей исторической эпохи. Поэтому научные картины мира (схема объекта), а также идеалы и нормативные структуры науки (схема метода) не только в период их формирования, но и в последующие периоды перестройки нуждаются в своеобразной стыковке с господствующим мировоззрением той или иной исторической эпохи, с категориями ее культуры. Такую “стыковку” обеспечивают философские основания науки. В их состав наряду с обосновывающими постулатами входят также идеи и принципы, которые обеспечивают эвристику поиска. Эти принципы обычно целенаправляют перестройку нормативных структур науки и картин реальности, а затем применяются для обоснования полученных результатов - новых онтологии и новых представлений о методе.

На этой проблеме мы остановимся особо, поскольку развитие эвристических и прогностических компонентов философского осмысления мира является необходимым условием развития науки. Оно является предпосылкой движения науки в поле теоретического оперирования идеальными объектами, обеспечивающего постижение предметных структур, еще не освоенных в практике той или иной исторической эпохи.

Постоянный выход науки за рамки предметных структур, осваиваемых в исторически сложившихся формах производства и обыденного опыта, ставит проблему категориальных оснований научного поиска.

Любое познание мира, в том числе и научное, в каждую историческую эпоху осуществляется в соответствии с определенной “сеткой” категорий, которые фиксируют определенный способ членения мира и синтеза его объектов.

В процессе своего исторического развития наука изучала различные типы системных объектов: от составных предметов до сложных саморазвивающихся систем, осваиваемых на современном этапе цивилизационного развития.

Каждый тип системной организации объектов требовал категориальной сетки, в соответствии с которой затем происходит развитие конкретно-научных понятий, характеризующих детали строения и поведения данных объектов. Например, при освоении малых систем можно считать, что части аддитивно складываются в целое;

причинность понимать в лапласовском смысле и отождествлять с необходимостью; вещь и процесс рассматривать как внеположные характеристики реальности представляя вещь как относительно неизменное тело, а процесс - как движение тел.

Именно это содержание вкладывалось в категории части и целого, причинности и необходимости, вещи и процесса естествознанием XVII - XVIII веков, которое было ориентировано главным образом на описание и объяснение механических объектов, представляющих собой малые системы.

Но как только наука переходит к освоению больших систем, в ткань научного мышления должна войти новая категориальная канва. Представления о соотношении категорий части и целого должны включить идею о несводимости целого к сумме частей. Важную роль начинает играть категория случайности, трактуемая не как нечто внешнее по отношению к необходимости, а как форма ее проявления и дополнения.

Предсказание поведения больших систем требует также использования категорий потенциально возможного и действительного. Новым содержанием наполняются категории “качество”, “вещь”. Если, например, в период господства представлений об объектах природы как простых механических системах вещь представлялась в виде неизменного тела, то теперь выясняется недостаточность такой трактовки, требуется рассматривать вещь как своеобразный процесс, воспроизводящий определенные устойчивые состояния и в то же время изменчивый в ряде своих характеристик (большая система может быть понята только как динамический процесс, когда в массе случайных взаимодействий ее элементов воспроизводятся некоторые свойства, характеризующие целостность системы).

Первоначально, когда естествознание только приступило к изучению больших систем, оно пыталось рассмотреть их по образу уже изученных объектов, т.е. малых систем. Например, в физике долгое время пытались представить твердые тела, жидкости и газы как чисто механическую систему молекул. Но уже с развитием термодинамики выяснилось, что такого представления недостаточно. Постепенно начало формироваться убеждение, что в термодинамических системах случайные процессы являются не чем-то внешним по отношению к системе, а внутренней существенной характеристикой, определяющей ее состояние и поведение. Но особенно ярко проявилась неадекватность подхода к объектам физической реальности только как к малым системам с развитием квантовой физики. Оказалось, что для описания процессов микромира и обнаружения их закономерностей необходим иной, более богатый категориальный аппарат, чем тот, которым пользовалась классическая физика. Потребовалось диалектически связать категории необходимости и случайности, наполнить новым содержанием категорию причинности (пришлось отказаться от сведения причинности к лапласовскому детерминизму), активно использовать при описании состояний микрообъекта категорию потенциально возможного.

Если в культуре не сложилась категориальная система, соответствующая новому типу объектов, то последние будут восприниматься через неадекватную сетку категорий, что не позволит науке раскрыть их существенные характеристики. Адекватная объекту категориальная структура должна быть выработана заранее, как предпосылка и условие познания и понимания новых типов объектов. Но тогда возникает вопрос: как она формируется и появляется в науке? Ведь прошлая научная традиция может не содержать категориальную матрицу, обеспечивающую исследование принципиально новых (по сравнению с уже познанными) предметов. Что же касается категориального аппарата обыденного мышления, то, поскольку он складывается под непосредственным влиянием предметной среды, уже созданной человеком, он часто оказывается недостаточным для целей научного познания, так как изучаемые наукой объекты могут радикально отличаться от фрагментов освоенного в производстве и обыденном опыте предметного мира.

Задача выработки категориальных структур, обеспечивающих выход за рамки традиционных способов понимания и осмысления объектов, во многом решается благодаря философскому познанию. Философия способна генерировать категориальные матрицы, необходимые для научного исследования, до того как последнее начинает осваивать соответствующие типы объектов. Развивая свои категории, философия тем самым готовит для естествознания и социальных наук своеобразную предварительную программу их будущего понятийного аппарата. Применение развитых в философии категорий в конкретно-научном поиске приводит к новому обогащению категорий и развитию их содержания. Но для фиксации этого нового содержания опять-таки нужна философская рефлексия над наукой, выступающая как особый аспект философского постижения действительности, в ходе которого развивается категориальный аппарат философии.

Но тогда возникает вопрос о природе и истоках прогностических функций философии по отношению к специальному научному исследованию. Это вопрос о том, как возможно систематическое порождение в философском познании мира идей, принципов и категорий, часто избыточных для описания фрагментов уже освоенного человеком предметного мира, но необходимых для научного изучения и практического освоения объектов, с которыми сталкивается цивилизация на последующих этапах своего развития.

Уже простое сопоставление истории философии и истории естествознания дает весьма убедительные примеры прогностических функций философии по отношению к специальным наукам. Достаточно вспомнить, что кардинальная для естествознания идея атомистики первоначально возникла в философских системах Древнего мира, а затем развивалась внутри различных философских школ до тех пор, пока естествознание и техника не достигли необходимого уровня, который позволил превратить предсказание философского характера в естественнонаучный факт.

Можно показать далее, что многие черты категориального аппарата, развитого в философии Г.Лейбница, ретроспективно предстают как относящиеся к большим системам, хотя в практике и естественнонаучном познании этой исторической эпохи осваивались преимущественно более простые объекты — малые системы (в естествознании XVII столетия доминирует механическая картина мира, которая переносит на всю природу схему строения и функционирования механических систем).

Лейбниц в своей монадологии развивает идеи, во многом альтернативные механическим концепциям. Эти идеи, касающиеся проблемы взаимоотношения части и целого, несиловых взаимодействий, связей между причинностью, потенциальной возможностью и действительностью, обнаруживают удивительное созвучие с некоторыми концепциями и моделями современной космологии и физики элементарных частиц.

Фридмонная и планкеонная космологические модели вводят такие представления о соотношении части и целого, которые во многом перекликаются с картиной взаимоотношения монад (каждый фридмон для внешнего наблюдателя - частица, для внутреннего — Вселенная). В плане созвучия идеям Лейбница можно интерпретировать также развиваемые Х.Эвертом, Дж.Уилером, Б.де Витом концепции ветвящихся миров97, современные представления о частицах микромира как содержащих в себе в потенциально возможном виде все другие частицы, понимание микрообъектов как репрезентирующих мегамир и ряд других современных физических представлений.

Высказываются вполне обоснованные мнения о том, что концепция монадности становится одной из фундаментальных для современной физики, которая подошла к такому уровню исследования субстанции, когда выявляемые фундаментальные объекты оказываются “элементарными” не в плане бесструктурности, а в том смысле, что изучение их природы обнаруживает некоторые свойства и характеристики мира в целом98. Это, конечно, не означает, что современная физика при разработке таких представлений сознательно ориентировалась на философию Лейбница. Рациональные моменты последней были вплавлены в систему объективно-идеалистической концепции мира, и можно сказать только то, что в ней были угаданы реальные черты диалектики сложных системных объектов. Но все эти догадки Лейбница, бесспорно, оказали влияние на последующее развитие философской мысли. Предложенные им новые трактовки содержания философских категорий внесли вклад в их историческое развитие, и в этом аспекте уже правомерно говорить об опосредованном (через историю философии и всей культуры) влиянии творчества Лейбница на современность.

Наконец, рассматривая проблему прогностических функций философии по отношению к специальному научному исследованию, можно обратиться к фундаментальным для нынешней науки представлениям о саморазвивающихся объектах, категориальная сетка для осмысления которых разрабатывалась в философии задолго до того, как они стали предметом естественнонаучного исследования. Именно в философии первоначально была обоснована идея существования таких объектов в природе и были развиты принципы историзма, требующие подходить к объекту с учетом его предшествующего развития и способности к дальнейшей эволюции.

Естествознание приступило к исследованию объектов, учитывая их эволюцию, только в XIX столетии. С внешней стороны они изучались в этот период зарождающейся палеонтологией, геологией и биологическими науками. Теоретическое же исследование, направленное на изучение законов исторически развивающегося объекта, пожалуй, впервые было дано в учении Ч.Дарвина о происхождении видов. Показательно, что в философских исследованиях к этому времени уже был развит категориальный аппарат, необходимый для теоретического осмысления саморазвивающихся объектов. Наиболее весомый вклад в разработку этого аппарата был внесен Гегелем.

Гегель не имел в своем распоряжении достаточного естественнонаучного материала для разработки общих схем развития. Но он выбрал в качестве исходного объекта анализа историю человеческого мышления, реализовавшуюся в таких формах культуры, как философия, искусство, правовая идеология, нравственность и т.д. Этот предмет анализа был представлен Гегелем как саморазвитие абсолютной идеи. Он анализировал развитие этого объекта (идеи) по следующей схеме: объект порождает “свое иное”, которое затем начинает взаимодействовать с породившим его основанием и, перестраивая его, формирует новое целое.

Распространив эту схему развивающегося понятия на любые объекты (поскольку они трактовались как инобытие идеи), Гегель, хотя и в спекулятивной форме, выявил некоторые особенности развивающихся систем: их способность, развертывая исходное противоречие, заключенное в их первоначальном зародышевом состоянии, наращивать все новые уровни организации и перестраивать при появлении каждого нового уровня сложное целое системы.

Сетка категорий, развитая в гегелевской философии на базе этого понимания, может быть расценена как сформулированный в первом приближении категориальный аппарат, который позволял осваивать объекты, относящиеся к типу саморазвивающихся систем.

Итак, сопоставление истории философии и истории естествознания позволяет констатировать, что философия обладает прогностическими возможностями по отношению к естественнонаучному поиску, заранее вырабатывая необходимые для него категориальные структуры.

Но тогда возникает вопрос: каковы механизмы, обеспечивающие такую разработку категорий? Ответ на него предполагает выяснение функций философии в динамике культуры, ее роли в перестройке оснований конкретно-исторических типов культуры. Эти функции связаны с потребностями в осмыслении и критическом анализе универсалий культуры.

Любые крупные перемены в человеческой жизнедеятельности предполагают изменение культуры. Внешне она предстает как сложная смесь взаимодействующих между собой знаний, предписаний, норм, образцов деятельности, идей, проблем, верований, обобщенных видений мира и т.д. Вырабатываемые в различных сферах культуры (науке, обыденном познании, техническом творчестве, искусстве, религиозном и нравственном сознании и т.д.), они обладают регулятивной функцией по отношению к различным видам деятельности, поведения и общения людей. В этом смысле можно говорить о культуре как сложно организованном наборе надбиологических программ человеческой жизнедеятельности, программ, в соответствии с которыми осуществляются определенные виды деятельности, поведения и общения".

В свою очередь, воспроизводство этих видов обеспечивает воспроизводство соответствующего типа общества. Культура хранит, транслирует, генерирует программы деятельности, поведения и общения, которые составляют совокупный социально-исторический опыт. Она фиксирует их в форме различных знаковых систем, имеющих смысл и значение. В качестве таких систем могут выступать любые компоненты человеческой деятельности (орудия труда, образцы операций, продукты деятельности, опредмечивающие ее цели, сами индивиды, выступающие как носители некоторых социальных норм и образцов поведения и деятельности, естественный язык, различные виды искусственных языков и т.д.).

Динамика культуры связана с появлением одних и отмиранием других надбиологических программ человеческой жизнедеятельности. Все эти программы образуют сложную развивающуюся систему, в которой можно выделить три основных уровня. Первый из них составляют реликтовые программы, представляющие своеобразные осколки прошлых культур, уже потерявшие ценность для общества новой исторической эпохи, но тем не менее воспроизводящие определенные виды общения и поведения людей. К ним относятся многие обычаи, суеверия и приметы, имеющие хождение даже в наши дни, но возникшие еще в культуре первобытного общества. Например, этнографы отмечали, что в начале XX столетия у многих народов, в том числе русских, эстонцев, украинцев, существовало поверье, согласно которому вступление в половые связи перед охотой и рыбной ловлей может привести к неудаче. Это поверье является реликтом производственно-половых табу первобытной эпохи.

Второй уровень культурных образований - программы, которые обеспечивают воспроизводство форм и видов деятельности, жизненно важных для данного типа общества и определяющих его специфику. Наконец, можно выделить еще один (третий) уровень культурных феноменов, в котором вырабатываются программы будущих форм и видов поведения и деятельности, соответствующих последующим ступеням социального развития. Генерируемые в науке теоретические знания, вызывающие перевороты в технике и технологии последующих эпох, идеалы будущего социального устройства, нравственные принципы, разрабатываемые в сфере философско-этических учений и часто опережающие свой век, — все это образцы программ будущей деятельности, приводящие к изменению существующих форм социальной жизни.

Такие программы появляются в результате поиска путей разрешения социальных противоречий. Их становление закладывает контуры новых типов и способов деятельности, а их генерация выступает как результат и выражение творческой активности личности.

В сложном калейдоскопе культурных феноменов каждой исторической эпохи можно выявить их основания, своего рода глубинные программы социальной жизнедеятельности, которые пронизывают все другие феномены и элементы культуры и организуют их в целостную систему. Реализуясь в деятельности, они обеспечивают воспроизводство сложного сцепления и взаимодействия различных ее форм и видов. Основания культуры определяют тип общества на каждой конкретной стадии его исторического развития, они составляют мировоззрение соответствующей исторической эпохи.

Анализ оснований культуры и их исторической динамики вплотную подводит к проблеме функций философии в жизни общества. В нашей литературе уже высказывалась точка зрения (М.К.Мамардашвили), что философия представляет собой рефлексию над основаниями культуры. Правда, здесь требуется уточнение, что представляют собой основания культуры. Предшествующие рассуждения позволяют сделать в этом направлении важные шаги. Если основания культуры выступают как предельно обобщенная система мировоззренческих представлений и установок, которые формируют целостный образ человеческого мира, то возникает вопрос о структуре этих представлений, способах их бытия, формах, в которых они реализуются.

Такими формами являются категории культуры — мировоззренческие универсалии, систематизирующие и аккумулирующие накапливаемый человеческий опыт100. Именно в их системе складываются характерный для исторически определенного типа культуры образ человека и представление о его месте в мире, представления о социальных отношениях и духовной жизни, об окружающей нас природе и строении ее объектов и т.д. Мировоззренческие универсалии определяют способ осмысления, понимания и переживания человеком мира.

Социализация индивида, формирование личности предполагают их усвоение, а значит, и усвоение того целостного образа человеческого мира, который формирует своеобразную матрицу для развертывания разнообразных конкретных образцов деятельности, знаний, предписаний, норм, идеалов, регулирующих социальную жизнь в рамках данного типа культуры. В этом отношении система универсалий культуры предстанет в качестве своеобразного генома социальной жизни.

В системе мировоззренческих универсалий можно выделить два основных блока. Первый из них образуют категории, в которых фиксируются наиболее общие характеристики объектов, преобразуемых в деятельности:

“пространство”, “время”, “движение”, “вещь”, “свойство”, “отношение”, “количество”, “качество”, “причинность”, “случайность”, “необходимость” и т.д. Предметами, преобразуемыми в деятельности, могут быть не только объекты природы, но и социальные объекты, сам человек и состояния его сознания. Поэтому перечисленные “предметные категории” имеют универсальную применимость.

Второй блок универсалий культуры составляют категории, характеризующие человека как субъекта деятельности, структуры его общения, его отношений к другим людям и обществу в целом, к целям и ценностям социальной жизни. К ним относятся категории: человек, общество, я, другие, труд, сознание, добро, красота, вера, надежда, долг, совесть, справедливость, свобода и т.д.

Эти категории относятся только к сфере социальных отношений. Но в жизнедеятельности человека они играют не меньшую роль, чем “объектные категории”. Они фиксируют в наиболее общей форме исторически накапливаемый опыт включения индивида в систему социальных отношений и коммуникаций, его определенности как субъекта деятельности.

Развитие человеческой деятельности, появление ее новых форм и видов выступают основанием для развития обоих типов категорий. В их составе могут возникать новые категории, а уже сложившиеся — обогащаться новым содержанием. В этом развитии категориальные структуры, которые фиксируют наиболее общие признаки субъекта деятельности, оказываются взаимозависимыми с категориальными структурами, фиксирующими атрибуты предметного мира (мира объектов, на которые направлена деятельность).

В различных типах культур, которые характерны для различных, исторически сменяющих друг друга типов и видов общества, можно обнаружить как общие, инвариантные, так и особенные, специфические черты содержания категорий. В сознании человека каждой эпохи все эти черты сплавлены в единое целое, поскольку сознание в реальном его бытии — это не абстрактное сознание вообще, а развивающееся общественное и индивидуальное сознание, имеющее в каждую эпоху свое конкретно-историческое содержание.

С этих позиций целесообразно говорить о наличии в каждом типе культур специфического для них категориального строя сознания, который соединяет в своем содержании моменты абсолютного, непреходящего (выражающего глубинные инварианты человеческого бытия, его атрибуты) и моменты относительного, исторически изменчивого (выражающего особенности культуры исторически определенного типа общества, присущие ему формы и способы общения и деятельности людей, хранения и передачи социального опыта, принятую в нем шкалу ценностей).

Так, категории бытия и небытия выступают как фундаментальные характеристики мира в самых различных культурах. Но если сравнить, например, понимание этих категорий в античной культуре и культуре Древнего Китая, то можно обнаружить ряд существенных различий. Если мышление античного мира трактовало небытие как отсутствие бытия, то в древнекитайской культурной традиции доминирует иное понимание - небытие есть источник и полнота бытия.

В этой системе мышления мир предстает как постоянный круговорот превращения бытия в небытие, причем ситуации видимого, реального, вещного, движущегося бытия как бы выплывают из невидимого, покоящегося небытия и, исчерпав себя, опять погружаются в него. Небытие выступает как отсутствие вещей и форм, но в нем как бы скрыто все возможное богатство мира, все нерожденное, неставшее и неоформленное101.

Особый смысл в древнекитайской культуре обретает категория пустоты, которая выступает в качестве выражения небытия, и если в античном мире категория пустоты означала отсутствие вещей, то в восточных культурах она осмысливается как начало вещей, определяющая их природу. Представляя собой отсутствие всяких форм, она одновременно выступает как условие формы вещей. В памятнике древнекитайской культуры “Дао дэ цзин” (IV—III вв. до н.э.) подчеркивается, что именно пустота, содержащаяся в вещи между ее частями, определяет полезность вещи и ее применимость — колесо создается благодаря особому соединению спиц, но применение колеса зависит от пустоты между ними; сосуды создаются из глины, “но употребление сосудов зависит от пустоты в них”; “пробивают двери и окна, чтобы сделать дом, но пользование домом зависит от пустоты в нем”102.

Характерное для восточных культур видение мира как переходов бытия в небытие и обратно конкретизируется далее в специфических смыслах таких категорий, как “причинность”, “необходимость”, “случайность”, “явление”, “сущность” и др. В древнекитайской и древнеиндийской системах мировидения любое ситуационное событие воспринимается как выражение становления вещи или явления, их “вьшлывания” из небытия с последующим уходом в небытие. Поэтому в любом событии, в их смене и становлении, в фиксации их неповторимости дана истина мироздания. Она раскрывается не за счет проникновения в сущность путем ее вычленения в чистой аналитической форме, а за счет улавливания в каждом мимолетном явлении целостности бытия. Сущность мира не столько фиксируется в понятиях, где она отделена от явлений, сколько выражается в образах, когда через индивидуальность и ситуационность явлений просвечиваются неотделимые от них сущности.

Все эти особенности категориального членения мира в мышлении человека древневосточных обществ неразрывно связаны со специфическим для культуры этих обществ пониманием места человека в мире. Укоренившееся в европейском мышлении и заложенное в основных чертах еще античной культурой понимание человека как активного деятельностного начала, противоположного пассивности вещи и проявляющего себя в своих действиях, весьма сильно отличается от понимания человека в культурах Древнего Востока. Здесь идеалом человеческого бытия выступает не столько реализация себя в предметной деятельности, в изменении человеком внешних обстоятельств, сколько нацеленность человеческой активности на свой собственный внутренний мир.

Идеал углубления в себя путем отказа от активной предметной деятельности воспринимается как возможность достижения полной гармонии с миром, как выход из сферы предметного бытия, вызывающего страдания, в сферу, где обретается покой и отсутствуют страдания. Но покой, отсутствие реальных предметов и отсутствие страданий выступают как фундаментальные признаки небытия; погружение в него понимается как необходимое условие воспитания невозмутимости духа в ситуациях сложных житейских коллизий, как способ обрести истину. Тем самым “небытие” предстает не как нейтральная характеристика мира самого по себе, а как ценностно окрашенная категория. Ее особый статус в культуре Древнего Китая получает объяснение в реальных особенностях образа жизни, характерного для древнекитайской Цивилизации, где достаточно жесткая система социального контроля оставляет за личностью право на свободу только в самопознании и самоотречении. Подавление личного “я” предстает здесь как условие проявления творческих потенций личности (творчество допустимо только в жестко регламентированных рамках традиции).

Гармония человека и космоса в этих культурах всегда понималась так, что созвучие человеческих поступков космическому порядку должно быть связано с минимальным проявлением человеческой активности (человек найдет путь истины, если он будет придерживаться середины, умеренности, следовать опыту старших и т.д.). Гармония достигается путем растворения личности в космическом целом. Ее поступки должны быть выражением космического целого, а не самовыражением.

Показательно, что античная культура также развивает в эту эпоху тему гармонии человека и мира, и категория гармонии, соразмерности частей в рамках целого является фундаментальной для культуры древнегреческого полиса. Но смысловая ткань этой категории культуры уже иная. Гармония космоса соразмерна гармонии самого человека, но человек понимается здесь не как растворяющийся в таинственном и непостижимом космосе, а как особая выделенная его часть, выступающая мерой всех вещей. За этим принципиально иным пониманием гармонии человека и мира стоит принципиально иной, чем в восточных цивилизациях, образ жизни греческого полиса, античной демократии, где индивидуальная активность, стремление личности к самовыражению становятся условием воспроизводства всей системы его социальных связей.

Для человека, сформированного соответствующей культурой, смыслы ее мировоззренческих универсалий чаще всего выступают как нечто само собой разумеющееся, как презумпции, в соответствии с которыми он строит свою деятельность и которые он обычно не осознает в качестве глубинных оснований своего миропонимания и мироощущения. Типы миропонимания и мироощущения, свойственные разным типам общества, определены различным содержанием категорий, лежащих в основании культуры.

Важно подчеркнуть, что категории культуры реализуются и развертываются не только в формах понятийно-мыслительного постижения объектов, но и в других формах духовного и практического освоения человеком мира. Именно последнее позволяет характеризовать категории как квинтэссенцию накопленного опыта человечества, включая все формы этого опыта, а не только сферу его теоретической реализации. Поэтому категориальные структуры обнаруживают себя во всех проявлениях духовной и материальной культуры общества того или иного исторического типа (в обыденном языке, феноменах нравственного сознания, художественном освоении мира, функционировании техники и т.п.).

Универсалии не локализованы в какой-то одной области культуры, а пронизывают все ее сферы. Поэтому преобразование категориальных смыслов, начавшееся под влиянием новых социальных потребностей в одной или нескольких областях культурного творчества, рано или поздно с неизбежностью отрезонирует в других.

Таким образом универсалии культуры одновременно выполняют, по меньшей мере, три взаимосвязанные функции.

Во-первых, они обеспечивают своеобразное структурирование и сортировку многообразного, исторически изменчивого социального опыта. Этот опыт рубрифицируется соответственно смыслам универсалий культуры и стягивается в своеобразные кластеры. Благодаря такой “категориальной упаковке” он включается в процесс трансляции и передается от человека к человеку, от одного поколения к другому.

Во-вторых, универсалии культуры выступают базисной структурой человеческого сознания, их смыслы определяют категориальный строй сознания в каждую конкретную историческую эпоху.

В-третьих, взаимосвязь универсалий образует обобщенную картину человеческого мира, то, что принято называть мировоззрением эпохи. Эта картина, выражая общие представления о человеке и мире, вводит определенную шкалу ценностей, принятую в данном типе культуры, и поэтому определяет не только осмысление, но эмоциональное переживание мира человеком.

Во всех этих функциях смыслы универсалий культуры Должны быть усвоены индивидом, стать внутренней канвой его индивидуального понимания мира, его поступков и действий. А это, в свою очередь, означает, что в иерархии смыслов, характеризующих категориальные структуры человеческого сознания, наряду с уровнем всеобщего, который включает определения бытия, инвариантные по отношению к различным конкретным историческим эпохам, а также наряду с уровнем особенного, представленного смыслами универсалий культуры каждой эпохи, существует еще и уровень единичного, который соответствует специфике группового и индивидуального сознания. На этом уровне смыслы универсалий культуры конкретизируются с учетом групповых и индивидуальных ценностей. Причем в устойчивых состояниях социальной жизни универсалии культуры могут допускать очень широкий спектр конкретизации, дополняться ценностями противоположных по интересам социальных групп и не утрачивать при этом своих основных смыслов.

Например, доминирующее в средневековой культуре представление о страдании как неизменном атрибуте человеческого бытия по-разному воспринималось господствующими классами и простолюдинами. Если первые усматривали в категории “страдание” преимущественно официальную церковно-религиозную доктрину наказания рода человеческого за первородное грехопадение, то вторые часто вкладывали в нее еще и определенный еретический смысл, полагая необходимость Божьего наказания своих угнетателей уже в земной жизни, за грехи и отсутствие сострадания к униженным и оскорбленным.

В свою очередь, стереотипы группового сознания специфически преломляются в сознании каждого индивида. Люди всегда вкладывают в универсалии культуры свой личностный смысл соответственно накопленному жизненному опыту. В результате в их сознании картина человеческого мира обретает личностную окраску, выступая в качестве индивидуального мировоззрения. С этих позиций уместно говорить об огромном множестве модификаций, которые свойственны каждой доминирующей в культуре системе мировоззренческих установок. Базисные убеждения и представления могут сочетаться, и часто противоречивым образом, с сугубо личностными ориентациями и ценностями, а весь комплекс индивидуальных убеждений - меняться на протяжении жизни103. Для множества американцев эпохи рабовладения мировоззренческая презумпция "люди рождаются равными" соединялась с убеждением о справедливости рабовладения104; известные русские философы Н.Бердяев, С.Булгаков, С.Франк в молодости увлекались идеями марксизма, а затем встали в оппозицию к нему.

Индивидуальная вариативность мировоззренческих установок является важной предпосылкой для изменения и развития фундаментальных смыслов универсалий культуры. Однако критическое отношение к ним отдельных личностей само по себе еще не вызывает автоматического изменения категориальной модели человеческого мира, лежащей в фундаменте культуры. Оно необходимо, но недостаточно для таких изменений. Оппозиционные идеи возникают в любую эпоху, но они могут не находить резонанса в массовом сознании и отторгаться им. И лишь на определенных стадиях социального развития эти идеи становятся очагами переплавки старых смыслов, которыми руководствуется большинство людей, живущих в том или ином типе общества.

Преобразование базисных смыслов универсалий культуры и соответственно изменение типа культуры всегда связано с переломными этапами человеческой истории, ибо оно означает трансформацию не только образа человеческого мира, но и продуцируемых им типов личности, их отношения к действительности, их ценностных ориентации.

В развитии общества периодически возникают кризисные эпохи, когда прежняя исторически сложившаяся и закрепленная традицией “категориальная модель мира” перестает обеспечивать трансляцию нового опыта, сцепление и взаимодействие необходимых обществу видов деятельности. В такие эпохи традиционные смыслы универсалий культуры утрачивают функцию мировоззренческих ориентиров для массового сознания. Они начинают критически переоцениваться, и общество вступает в полосу интенсивного поиска новых жизненных смыслов и ценностей, призванных ориентировать человека, восстановить утраченную “связь времен”, воссоздать целостность его жизненного мира.

В деятельности по выработке этих новых ценностей и мировоззренческих ориентиров философия играет особую роль.

Чтобы изменить прежние жизненные смыслы, закрепленные традицией в универсалиях культуры, а значит, и в категориальных структурах сознания данной исторической эпохи, необходимо вначале эксплицировать их, сопоставить с реалиями бытия и критически осмыслить их как целостную систему. Из неосознанных, неявно функционирующих категориальных структур человеческого понимания и деятельности универсалии культуры должны превратиться в особые предметы критического рассмотрения, они должны стать категориальными формами, на которые направлено сознание. Именно такого рода рефлексия над основаниями культуры и составляет важнейшую задачу философского познания.

Необходимость такой рефлексии вызвана не чисто познавательным интересом, а реальными потребностями в поиске новых мировоззренческих ориентации, в выработке и обосновании новых, предельно общих программ человеческой жизнедеятельности. Философия, эксплицируя и анализируя смыслы универсалий культуры, выступает в этой деятельности как теоретическое ядро мировоззрения.

Выявляя мировоззренческие универсалии, философия выражает их в понятийно-логической форме, в виде философских категорий. В процессе философской экспликации и анализа происходит определенное упрощение и схематизация универсалий культуры. Когда они выражаются посредством философских категорий, то в последних акцент сделан на понятийно-логическом способе постижения мира, при этом во многом элиминируются аспекты переживания мира, остается в тени определенный личностный смысл, заложенный в универсалиях культуры.

Процесс философского осмысления мировоззренческих структур, лежащих в основании культуры, содержит несколько уровней рефлексии, каждому из которых соответствует свой тип знаний и свой способ оформления философских категорий. Их становление в качестве понятий, где в форме дефиниций отражены наиболее общие свойства, связи и отношения объектов, представляет собой результат довольно сложного развития философских знаний. Это как бы высший уровень философской рационализации оснований культуры, осуществляемый, как правило, в рамках профессиональной философской деятельности. Но прежде чем возникают такие формы категориального аппарата философии, философское мышление должно выделить и зафиксировать в огромном многообразии культурных феноменов их общие категориальные смыслы.

Рациональная экспликация этих смыслов часто начинается со своеобразного улавливания общности в качественно различных областях человеческой культуры, с понимания их единства и целостности. Поэтому первичными формами бытия философских категорий как рационализации универсалий культуры выступают не столько понятия, сколько смыслообразы, метафоры и аналогии.

В истоках формирования философии эта особенность прослеживается весьма отчетливо. Даже в относительно развитых философских системах Античности многие фундаментальные категории несут на себе печать символического и метафорически образного отражения мира (“Огнелогос” Гераклита, “Нус” Анаксагора и т.д.). В еще большей степени это характерно для древнеиндийской и древнекитайской философии. Здесь в категориях, как правило, вообще не отделяется понятийная конструкция от смыслообразной основы. Идея выражается не столько в понятийной, сколько в художественно-образной форме, и образ - главный способ постижения истины бытия. “Никто не может дать определения дхармы. Ее переводят и как “закон” и как “элементы бытия”, которых насчитывают от 45 до 100. У каждого существа своя дхар-ма - всеобщая и единичная (сущность неотделима от явления). Вы не найдете двух одинаковых определений дао У Лао-цзы, двух одинаковых толкований жень или ли у Конфуция - он определял ли в зависимости от того, кто из учеников обращался к нему с вопросом”105.

В процессе философского рассуждения эти символические и метафорические смыслы категорий играли не меньшую роль, чем собственно понятийные структуры. Так, в гераклитовой характеристике души как метаморфозы огня выражена не только идея вторичности духа по отношению к материальной субстанции, составляющей основу мироздания, но и целый ряд обрамляющих эту идею конкретных смыслов, которые позволяли рассуждать о совершенных и несовершенных душах как в разной степени выражающих стихию огня. Согласно Гераклиту, огненный компонент души - это ее логос, поэтому огненная (сухая) душа самая мудрая, а увлажнение души ведет к утрате логоса (у пьяного душа увлажняется, и он теряет разумность)106.

Однако не следует думать, что по мере развития философии в ней исчезают символический и метафорический способы мышления о мире, и все сводится к строго понятийным формам рассуждения. И причина не только в том, что в любом человеческом познании, включая области науки, подчиненные, казалось бы, самым строгим логическим стандартам, обязательно присутствует наглядно-образная компонента, но и в том, что сама природа философии как теоретического ядра мировоззрения требует от нее постоянного обращения к наиболее общим мировоззренческим каркасам культуры, которые необходимо уловить и выявить, чтобы сделать предметом философского рассуждения. Отсюда вытекает и неустраняемая неопределенность в использовании философской терминологии, включенность в ткань философского рассуждения образов, метафор и аналогий, посредством которых высвечиваются категориальные структуры, пронизывающие все многообразие культурных форм. Когда, например, Гегель в “Науке логики” пытается обосновать категорию “химизм” как характеристику особого типа взаимодействия, составляющего некоторую стадию развития мира, то он прибегает к весьма необычным аналогиям. Он говорит о химизме не только как о взаимодействии химических элементов, но и как о характеристике атмосферных процессов, которые имеют “больше природу физических, чем химических элементов”, об отношениях полов в живой природе, об отношениях любви и дружбы107. Гегель во всех этих явлениях пытается обнаружить некоторую общую схему взаимодействия, в которой взаимодействующие полюса выступают как равноправные. И чтобы обосновать всеобщность и универсальность этой схемы, представить ее в категориальной форме, он обязан был выявить ее действие в самых отдаленных и на первый взгляд не связанных между собой областях действительности.

Сложный процесс философской экспликации универсалий культуры в первичных формах может осуществляться не только в профессиональной философской деятельности, но и в других сферах духовного освоения мира. Литература, искусство, художественная критика, политическое и нравственное сознание, обыденное мышление, сталкивающееся с проблемными ситуациями мировоззренческого масштаба, — все это области, в которые может быть вплавлена философская рефлексия и в которых могут возникать в первичной образной форме философские экспликации универсалий культуры. В принципе, на этой основе могут развиваться достаточно сложные и оригинальные комплексы философских идей.

В произведениях великих писателей может быть разработана и выражена в материале и языке литературного творчества даже целостная философская система, сопоставимая по своей значимости с концепциями великих творцов философии (известным примером в этом плане является литературное творчество Л.Н.Толстого и Ф.М.Достоевского). Но, несмотря на всю значимость и важность такого рода первичных “философем”, рациональное осмысление оснований культуры в философии не ограничивается только этими формами. На их основе философия затем вырабатывает более строгий понятийный аппарат, где категории культуры уже определяются в своих наиболее общих и существенных признаках.

Таким путем универсалии культуры превращаются в Рамках философского анализа в своеобразные идеальные объекты (связанные в систему), с которыми уже можно проводить особые мысленные эксперименты. Тем самым открывается возможность для внутреннего теоретического движения в поле философских проблем, результатом которого может стать формирование принципиально новых категориальных смыслов, выходящих за рамки исторически сложившихся и впечатанных в ткань наличной социальной действительности мировоззренческих оснований культуры.

В этой работе на двух полюсах — имманентного теоретического движения и постоянной экспликации реальных смыслов предельных оснований культуры — реализуется основное предназначение философии в культуре: понять не только, каков в своих глубинных основаниях наличный человеческий мир, но и каким он может и должен быть.

Показательно, что само возникновение философии как особого способа познания мира приходится на период одного из наиболее крутых переломов в социальном развитии - перехода от доклассового общества к классовому, когда разрыв традиционных родоплеменных связей и крушение соответствующих мировоззренческих структур, воплощенных в мифологии, потребовали формирования новых мировоззренческих ориентации.

Философия всегда активно участвует в выработке ориентации подобного типа. Рационализируя основания культуры, она осуществляет “прогнозирование” и “проектирование” возможных изменений в ее основаниях. Уже само рациональное осмысление категорий культуры, которые функционируют в обыденном мышлении как неосознанные структуры, определяющие видение и переживание мира, - достаточно ответственный шаг. В принципе, для того чтобы жить в рамках традиционно сложившегося образа жизни, не обязательно анализировать соответствующий ему образ мира, репрезентированный категориями культуры. Достаточно его просто усвоить в процессе социализации. Осмысление же этого образа и его оценка уже ставят проблему возможной его модификации, а значит, и возможности другого образа мира и образа жизни, т.е. выхода из сложившегося состояния культуры в иное состояние.

Философия, осуществляя свою познавательную работу, всегда предлагает человечеству некоторые возможные варианты его жизненного мира. И в этом смысле она обладает прогностическими функциями. Конечно, не во всякой системе философских построений эти функции реализуются с необходимой полнотой. Это зависит от социальной ориентации философской системы, от типа общества, который создает предпосылки для развертывания в философии моделей “возможных” миров. Такие модели формируются за счет постоянной генерации в системе философского знания новых категориальных структур, которые обеспечивают новое видение как объектов, преобразуемых в человеческой деятельности, так и самого субъекта деятельности, его ценностей и целей. Эти видения часто не совпадают с фрагментами модели мира, представленной универсалиями культуры соответствующей исторической эпохи, и выходят за рамки традиционных, лежащих в основании данной культуры способов миросозерцания и миропонимания.

Генерация в системе философского познания новых категориальных моделей мира осуществляется за счет постоянного развития философских категорий. Можно указать на два главных источника, обеспечивающих это развитие. Во-первых, рефлексия над различными феноменами культуры (материальной и духовной) и выявление реальных изменений, которые происходят в категориях культуры в ходе исторического развития общества. Во-вторых, установление содержательно-логических связей между философскими категориями, их взаимодействие как элементов развивающейся системы, когда изменение одного элемента приводит к изменению других.

Первый источник связан с обобщением опыта духовного и практического освоения мира. Он позволяет не только сформировать философские категории как рационализацию универсалий человеческой культуры (категорий культуры), но и постоянно обогащать их содержание за счет философского анализа научных знаний, естественного языка, искусства, нравственных проблем, политического и правового сознания, феноменов предметного мира, освоенного человеческой деятельностью, а также Рефлексии философии над собственной историей. второй источник основан на применении аппарата логического оперирования с философскими категориями как с особыми идеальными объектами, что позволяет за счет “внутреннего движения” в поле философских проблем и выявления связей между категориями выработать их новые определения.

Развитие философского знания осуществляется во взаимодействии этих двух источников. Наполнение категорий новым содержанием путем рефлексии над основаниями культуры выступает предпосылкой для каждого последующего этапа внутритеоретического развития категориального аппарата философии. Благодаря такому развитию во многом обеспечивается формирование в философии нестандартных категориальных моделей мира.

Философское познание выступает как особое самосознание культуры, которое активно воздействует на ее развитие. Генерируя теоретическое ядро нового мировоззрения, философия тем самым вводит новые представления о желательном образе жизни, который предлагает человечеству. Обосновывая эти представления в качестве ценностей, она функционирует как идеология. Но вместе с тем ее постоянная интенция на выработку новых категориальных смыслов, постановка и решение проблем, многие из которых на данном этапе социального развития оправданы преимущественно имманентным теоретическим развитием философии, сближают ее со способами научного мышления.

Историческое развитие философии постоянно вносит мутации в культуру, формируя новые варианты, новые потенциально возможные линии динамики культуры.

Многие выработанные философией идеи транслируются в культуре как своеобразные “дрейфующие гены”, которые в определенных условиях социального развития получают свою мировоззренческую актуализацию. В этих ситуациях они могут стимулировать разработку новых оригинальных философских концепций, которые затем могут конкретизироваться в философской публицистике, эссеистике, литературной критике, нравственных доктринах, политических и религиозных учениях и т.д. Таким путем философские идеи могут обрести статуе мировоззренческих оснований того или иного исторически конкретного типа культуры.

Генерируя категориальные модели возможных человеческих миров, философия в этом процессе попутно вырабатывает и категориальные схемы, способные обеспечить постижение объектов принципиально новой системной организации по сравнению с теми, которые осваивает практика соответствующей исторической эпохи.

Тем самым создаются важные предпосылки для становления собственно науки и ее дальнейшего исторического развития.

Поэтому в периоды перестройки научных онтологии и норм исследования философский анализ служит целенаправляющей методологией поиска. И через философское обоснование эти новые онтологии и нормы науки согласуются с принятыми и доминирующими в культуре мировоззренческими ориентациями.

Но совпадение философской эвристики и философского обоснования не является обязательным. Может случиться, что в процессе формирования новых представлений исследователь использует одни философские идеи и принципы, а затем развитые им представления получают другую философскую интерпретацию, и только так они обретают признание и включаются в культуру. Таким образом, философские основания науки гетерогенны. Они допускают вариации философских идей и категориальных смыслов, применяемых в исследовательской деятельности.

Философские основания науки не следует отождествлять с общим массивом философского знания. Из большого поля философской проблематики и вариантов ее решений, возникающих в культуре каждой исторической эпохи, наука использует в качестве обосновывающих структур лишь некоторые идеи и принципы.

Формирование и трансформация философских оснований науки требуют не только философской, но и специальной научной эрудиции исследователя (понимания им особенностей предмета соответствующей науки, ее традиций, ее образцов деятельности и т.п.). Оно осуществляется путем отбора и последующей адаптации идей, выработанных в философском анализе, к потребностям определенной области научного познания, что приводит к конкретизации исходных философских идей, их уточнению, возникновению новых категориальных смыслов, которые после вторичной рефлексии эксплицируются как новое содержание философских категорий. Весь этот комплекс исследований на стыке между философией и конкретной наукой осуществляется совместно философами и учеными-специалистами в данной науке. В настоящее время этот особый слой исследовательской деятельности обозначен как философия и методология науки. В историческом развитии естествознания особую роль в разработке проблематики, связанной с формированием и развитием философских оснований науки, сыграли выдающиеся естествоиспытатели, соединившие в своей деятельности конкретно-научные и философские исследования (Декарт, Ньютон, Лейбниц, Эйнштейн, Бор и др.).

Гетерогенность философских оснований не исключает их системной организации. В них можно выделить по меньшей мере две взаимосвязанные подсистемы: во-первых, онтологическую, представленную сеткой категорий, которые служат матрицей понимания и познания исследуемых объектов (понимания вещи, свойства, отношения, процесса, состояния, причинности, необходимости, случайности, пространства, времени и т.п.), во-вторых, эпистемологическую, выраженную категориальными схемами, которую характеризуют познавательные процедуры и их результат (понимание истины, метода, знания, объяснения, доказательства, теории, факта и т.п.).

Обе подсистемы исторически развиваются в зависимости от типов объектов, которые осваивает наука, и от эволюции нормативных структур, обеспечивающих освоение таких объектов. Развитие философских оснований выступает необходимой предпосылкой экспансий науки на новые предметные области.

В итоге проведенного анализа основания науки предстают особым звеном, которое одновременно принадлежит внутренней структуре науки и ее инфраструктуре, определяющей связь науки с культурой. Структуру научного знания, определяемую связями между основаниями науки, теориями и опытом, наглядно можно изобразить в следующей схеме (см. рис.3).

 

Рис. 3

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Об основных принципах этой концепции см.: Suppe F. The Search for Philosophic Understanding of Scientific Theories//The Structure of Scientific Theories. Urbana, 1977. Анализ стандартной концепции содержится также в работах В.Н.Садовского. См., например: Садовский В.Н. Философия науки в поисках новых путей//Идеалы и нормы научного исследования. Минск, 1981. С. 315-331.

287

2 Кун Т. Структура научных революций. М., 1975. С.219-264.

3См., например: Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры М., 1972. С.15-16.

4 Чанышев А.Н. Начало философии. М.,1982. С.38-43.

5 Холтон Дж. Что такое “антинаука”? // Вопросы философии 1992. № 2. С.38-39.

6 Там же. С. 38.

7 Там же. С.41.

8 Шредингер Э. Новые пути в физике. Статьи и речи. М., 1971 С.38-42.

9Вернадский В.И. Избранные труды по истории науки. М., 1981 С. 229-232.

10 См., например: Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М.,1972; Категории философии и категории культуры. Киев, 1983; Степин B.C. О прогностической природе философского знания//Вопросы философии. 1986. № 4.

11Более подробно о соотношении философских категорий и универсалий культуры и функциях философии в культуре будет сказано ниже, в разделе “Философские основания науки”.

12 Мостепаненко М.В. Философия и физическая теория. Л., 1969. С.5.

13 Черноволенко В.Ф. Мировоззрение и научное познание. Киев, 1970. С. 122.

14 Планк М. Единство физической картины мира. М., 1966. С. 46.

15 Там же. С. 48.

16 Там же. С. 49.

17 Эйнштейн А. Влияние Максвелла на развитие представлений о физической реальности/'/Эйнштейн А. Собрание научных трудов. Т. 4. М., 1967. С. 136.

18 Эйнштейн А., Подольский Б., Розен Н. Можно ли считать квантовомеханическое описание физической реальности полным?//Эйнштейн А. Собр.науч.тр. Т. 3. М., 1966. С. 604.

19 Чудиное Э.М. Эйнштейновская концепция физической реальности//Физическая теория и реальность. Воронеж, 1976. С. 33.

20 Эйнштейн А. Мотивы научного исследования//Эйнштейн А. Собр. науч. тр. Т. 4. С. 40.

21 Там же. С.40.

22 Бор Н. Математика и естествознание/У.Бор Н. Избр.науч.тр. Т. 2. М., 1971. С. 500-501.

23 Борн М. Физика в жизни моего поколения. М., 1963. С.411-412.

24 Там же. С.418.

25 Бор Н. Атомы и человеческое познание//5ор Н. Избр. науч.тр. Т. 2. М., 1971. С. 505; Эйнштейн А. Физика и реальность//Эйнштейн А. Собр.науч.тр. Т. 4. М., 1967. С. 204-213.

26 Бор Н. Математика и естествознание. С. 499.

27 Вернадский В.И. Избр.труды по истории науки. С. 237.

28 Эйнштейн А. Автобиографические заметки. С. 270; Винер Н. Кибернетика и общество. М., 1958. С. 23; Вернадский В.И. Размышления натуралиста. Научная мысль как планетное явление. М., 1977. С. 84.

288

29 Борн М. Указ.соч. С. 56.

30 Дирак П. Эволюция физической картины природы//Над чем думают физики. Вып. 3. Элементарные частицы. М., 1965. С. 129; Дырок П. Эволюция взглядов физиков на картину природы//Вопросы философии. 1963. № 12. С. 83-94.

31 Вернадский В.И. Живое вещество. М., 1978. С. 13

32 Там же.

33 По существу, речь идет об идеях глобального эволюционизма, которые найдут свое воплощение в современной научной картине мира. Об этом речь будет идти ниже.

34 Вернадский В.И. Избр.тр. по истории науки. С.43.

35 Винер Н. Кибернетика и общество. С.23—27.

36 Фридман А.А. Мир как пространство и время. М., 1965. С.5.

37 Вернадский В.И. Избр. труды по истории науки. С.62-63.

38 Жук Г. Указ. соч. С. 11.

39 Там же. С.220-259.

40 Lacatos I. Falsification and the Metodology of Scientific Research Programmes. P. 127-128, 132-133.

41 Холтон Дж. Тематический анализ науки. С. 26—27.

42 Там же. С.41-42.

43Laudan L. Progress and its Problems. Berkeley: University of California Press, 1977. P. 24.

44 Ibid. P. 97.

45 Laudan L. Progress and its problems. P. 24, 61.

46 В методологии науки в этот период возникло несколько школ, каждая из которых внесла свой вклад в разработку структуры и функций научной картины мира. Имеются в виду работы ленинградских философов (М.В.Мостепаненко, А.М.Мостепаненко и др.), философов киевской школы (В.Ф.Черноволенко, П.С.Дышлевый, С.Б.Крымский, В.И.Кузнецов и др.), московских философов (И.С.Алексеев, Л.Б.Баженов, Л.М.Косарева, Л.А.Микешина, Б.Я.Пахомов, В.С.Швырев, Л.В.Яценко и др.), минской методологической школы.

47Мостепаненко М.В. Философия и физическая теория. С.71.

48Дышлевый П.С. Естественнонаучная картина мира как форма синтеза знания//Синтез современного научного знания. М., 1973. С. 118.

49 Там же.

50 См.: Зеленков А.И., Водопьянов П.А. Динамика биосферы и соци-окультурные традиции. Минск.,1987; Степин B.C. Научные революции как точки бифуркации в развитии знания//Научные революции в динамике культуры. Минск, 1987; Кузнецова Л.Ф. Картина мира и ее функции в научном познании. Минск, 1984.

51 Данный подход был реализован в исследованиях автора и его учеников, представлявших в 70-80-х годах минскую школу методологов. См., например: Степин B.C. Становление научной теории. Минск, 1976; Природа научного познания. Минск, 1979; Идеалы и нормы научного исследования. Минск, 1981.

52 Лоренц Г.А. Теория электронов и ее применение к явлениям света и теплового излучения. М., 1953. С. 29.

289

53 Там же. С. 33.

54 Там же. С.32-33.

55 Наряду с определением признаков абстрактных объектов теоретической схемы в терминах картины мира понятия включают еще и операциональные определения, а также определения, фиксирующие связи между признаками абстрактных объектов теоретической схемы, выявляемые через формулировку соответствующего теоретического закона (примером может служить определение массы как величины, прямо пропорциональной силе и обратно пропорциональной ускорению, что выражает те основные отношения между признаками материальной точки, силы и пространственно-временноуй системы отсчета, которые выражены во втором законе Ньютона).

56 Это допущение, однако, оказалось некорректным при исследовании электромагнитных процессов. Здесь понадобилось ввести иное понимание экспериментально-измерительных процедур, что в конечном счете привело к замене ньютоновских представлений о пространстве и времени представлениями теории относительности (см.: Мандельштам Л.И. Лекции по оптике, теории относительности и квантовой механике. С. 160-161, 181-185; Томильчик Л.М., Федоров Ф.И. Предпосылки и механизмы научной революции//Научные революции в динамике культуры. Минск,1987. С.144-145).

57 Эйнштейн А. Собр.науч.тр. М., 1966. Т. 2. С. 125.

58 См.: Мотрошилова Н.В. Нормы науки и ориентации учено-го//Идеалы и нормы научного исследования. Минск, 1981. С. 91.

59 Newton-Smith W.H. The Rationality of Science. London-New York, 1981. P. 3-4.

60 .Кун Т. Объективность, ценностные суждения и выбор теории. Лекция, прочитанная в фурмановском университете 30 ноября 1973 г.// Современная философия науки. Хрестоматия/Состав. А.А.Печенкин. М., 1994. С.37-38.

61 Там же. С. 47.

62 Там же. С.47-48.

63 Там же. С. 4 7-48.

64 Там же. С. 40

65 Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983. С. 327.

66 Newton W.H. The Rationality of Sconce. 1981. P. 7.

67 См.: Лаудан Л. Наука и ценности (главы из книги “Laudan L. Science and Values. Berkeley-Los-Angeles-London, 1984)//Современная философия науки. Хрестоматия. М., 1994. С. 199.

68 Там же. С.207.

69 Там же.

70 Там же.

71 Там же. С. 209.

72 Там же. С. 226.

73 Там же. С. 224-228.

74 См.: Laudan L. Progress and its Problems. P. 16, 25.

75Newton-Smith W.H. The Rationality of Science. 1981. P. 185.

76 Там же. Р.185-186.

290

77Newton-Smith W.H. The Rationality of Science. P. 187. га Там же. С. 190.

79 Как мне представляется, тезис о многообразии идеалов научности в их социокультурной и исторической размерности стал уже общепризнанным. Он вошел в разных изложениях в учебную литературу по философии науки. Одним из примеров квалифицированной его экспликации могут служить главы, посвященные проблеме идеалов и норм в учебном пособии “Философия и методология науки” (1994), написанные А.П.Огурцовым, Б.Г.Юдиным, А.В.Козиным. Я хотел бы обратить внимание на специально ориентированное в этих главах положение, что победа того или иного идеала научности над конкурентами не исключает их преемственности. Моя точка зрения состоит в том, что такого рода преемственность осуществляется по разным пластам содержания идеалов научности и связана с сохранением того пласта, в котором фиксируются базисные черты научной рациональности, отличающие ее от вненаучных форм познания.

80 Здесь можно перечислить множество имен. Наряду с уже названными выше исследователями эту проблему успешно анализировали П.П.Гайденко, Л.М.Косарева, С.Б.Крымский, М.А.Розов и др. Обзор и оценку отечественных работ по проблеме идеалов и норм науки можно найти в книге: Мамчур Е.А., Овчинников Н.Ф., Огурцов А.П. Отечественная философия науки: предварительные итоги. М., 1997.

81 Полученные в этих исследованиях результаты были изложены в моей монографии “Становление научной теории” (Минск, 1976), а также в написанных мною разделах в книгах “Природа научного познания” (Минск, 1979); “Идеалы и нормы научного исследования” (Минск, 1981).

82 См.: Фуко М. Слова и вещи. М., 1977. С. 73.

83 Там же. С. 87.

84См.: Agassi J. The Logis of Scientific Inquiry//Synthese. Dordrecht, 1974. Vol. 26. № 3-4. P. 506-507.

85 Ibid. P. 513-514.

86 См.: Степин B.C. Идеалы и нормы в динамике научного поиска// Идеалы и нормы научного исследования. Минск, 1981.

87 Вартофский М. Эвристическая роль метафизики в науке/структура и развитие науки. М., 1978. С. 63.

88Поппер К. Логика и рост научного знания. С. 40.

89 Popper К. Conjectures and refutations. The growth of scientific knowledge. N.Y., 1968. P. 257.

90Кун Т. Структура научных революций. М., 1975. С. 119.

91 Lacatos I. Falsification and the Methodology of Scientific Research Programmes // Criticism and the growth of knowledge. Cambridge, 1970. P.125-127, 132-133.

92 Холтон Дж. Тематический анализ науки. М., 1981. С. 9-13. SKoйpe А. Очерки истории философской мысли. М., 1985. С. 14-15.

Этот тип исследований был широко распространен в нашей философии указанного исторического периода. Наиболее известные работы тех лет - исследования И.С.Алексеева, И.А.Акчурина, Л.Б.Ба-

291

женова, В.П.Бранского, В.В.Казютинского, С.Б.Крымского, Е.А.Мамчур, М.Э.Омельяновского, Р.С.Карпинской, Б.М.Кедрова, В.И.Купцова, Ю.В.Сачкова, И.Т.Фролова, Б.Г.Юдина.

95 См.: Степин B.C. Становление научной теории. Минск, 1976; Он же. Структура и эволюция теоретических знаний//Природа научного познания. Минск, 1979; Он же. О прогностической природе философского знания//Вопросы философии. 1986. № 4.

96 См.: Фародей М. Экспериментальные исследования по электричеству. М.-Л., 1959. Т. 2. С. 400-401.

97 Эволюция целостной Вселенной рассматривается в рамках этой концепции как своеобразное ветвление из одного ствола множества миров, которые существуют как бы параллельно друг другу и не взаимодействуют между собой в энергетическом и силовом плане, но вместе с тем взаимно дополняют друг друга как особые квантовые состояния целостной Вселенной (подробнее о физическом и философском смысле концепции “ветвящихся миров” см., например: Мицкевич Н.В. Космология, релятивистская астрофизика и физика элементарных частиц//Философские проблемы астрономии XX века. М., 1976. С. 101—104; Крымский С.Б., Кузнецов В.И. Мировоззренческие категории в современном естествознании. Киев, 1983. С. 88—120.

98 См.: Крымский С.Б., Кузнецов В.И. Указ. соч. С. 54-55.

99 В жизнедеятельности людей взаимодействуют программы двух типов: биологические (инстинкты самосохранения, питания, половой инстинкт, инстинктивная предрасположенность к общению, выработанная как результат приспособления человеческих предков к стадному образу жизни, и т.д.) и социальные, которые как бы надстраивались над биологическими в процессе становления и развития человечества (поэтому их можно назвать надбиологическими программами). Если первые передаются через наследственный генетический код, то вторые хранятся и передаются в обществе в качестве культурной традиции.

100 Термин “категории культуры” широко применялся А.Я.Гуревичем при исследовании культуры Средневековья (Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М., 1972). В дальнейшем изложении термины “категории культуры”, “универсалии культуры”, “мировоззренческие универсалии” используются как синонимы.

101Григорьева Т.П. Японская художественная традиция. М., 1979. С. 63-79.

102 Древнекитайская философия. М., 1972. Т. 1. С. 118.

103 Холтон Дж. Что такое антинаука//Вопросы философии. 1992. № 2. С. 38.

104 Там же. С. 38.

105 Григорьева Т.А. Японская художественная традиция. С. 75-76.

106 Гераклит. Фрагменты Гераклита//Материалисты Древней Греции. М., 1955. С. 48, 51, 52.

107 См.: Гегель Г.В.Ф. Наука логики. М.,1972. Т. 3. С.117-118.

292

 

Степин В.С. Теоретическое знание. М. 2000. - С. 184-292.

 

 

 

Степин В.С.

Теоретическое знание.