3. Специфика внутренних национально-этнических конфликтов в России.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 

Российское общество — полиэтнонациональное. Если согласиться даже с тезисом о наличии в стра­не одной зрелой общероссийской нации, где доми­нируют русские, то нельзя не признать, что в ее со­став ассимилированы многие этносы-народы, сто­летиями жившие и живущие в сотрудничестве с рус­скими в едином социально-политическом, экономи­ческом и культурном пространстве; этносы, никог­да (или уже многие века) не имевшие самостоятель­ной государственности, но сохраняющие и развива­ющие свою специфическую культуру как составную часть общероссийской культуры. Было бы идеали­зацией реальности утверждать, что такое объеди­нение народов бесконфликтно. Латентное состояние конфликтности постоянно сохранялось; прорыва­лись периодически и реальные конфликты, в том числе связанные с идеей политического самоопре­деления наиболее развитых этносов, как, например, татарского. Известна попытка реализовать замысел объединить всех мусульман России от Казани до Памира в отдельное государство, исходивший от та­тарских марксистов. Был, но потерпел неудачу из-за гражданской войны проект создания Советской республики татаро-башкир Волги и Урала. Конф-ликтность проявлялась на бытовом уровне, в меж­личностных отношениях. И все же евразийское со­общество (его и мы называем общероссийской на­цией) существовало и развивалось. Мощным сти­мулом прогресса российского объединения народов стала интернациональная политика Советского го­сударства, при всех ее погрешностях, связанных с политической диктатурой.

Развал Советского Союза, переворот в обще­ственно-политическом строе российского общества, пересмотр идеологических ценностей, включая принцип интернационализма, взрыв национализма в бывших союзных республиках, волна их сувере-низации, инициируемой новыми властями в России, стали решающими факторами формирования кон­фликтных зон внутри российского сообщества на­родов. Латентные противоречия, имеющие истори­ческие корни и порожденные политикой сталиниз­ма, превратились в явные. Мощным стимулом развития противоречий в этнонациональные конф­ликты стали ошибки в политике российского руко­водства, в частности, призывы к безграничной су-веренизации бывших автономий и решения о реа­билитации репрессированных народов без про­думанных механизмов их реализации. Дестабили­зирующим источником были также внешние для России конфликты: грузино-абхазский, грузино-югоосетинский, азербайджано-армянский, связан­ный с Нагорным Карабахом.

Формирование национальной идеи и нацио­нальных движений происходило, как отмечает ис­следователь национальных отношений в Северо-Кавказском регионе Хоперская Л., на протяжении 1990-94 гг. Инициаторами этих процессов выступа­ли политические оппоненты республиканских орга­нов власти. Ими были образовавшиеся нацио­нальные движения. Например, в Дагестане кумык­ское движение «Тенглик», «Бирлик», лезгинское движение «Садвал», организация терского казаче­ства, заявлявшего о желании выйти из республики Дагестан. В Кабардино-Балкарии возникло дви­жение с требованием федерализации республики: разделения ее на два полноправных субъекта — Балкарию и Кабарду. В Карачаево-Черкессии про­явившиеся противоречия между местными этноса­ми вызвали еще более радикальные требования. На статус «субъектообразующих» стали претендовать пять этносов: евское, черкесское, абазинское, нагой-ское, казачье движение.7

Организационное оформление национальных движений выражалось в создании общественных организаций (например, «Адыге Хосе», «Тенглик», «Бирлик», «Казачий круг» и др.); а также форми­ровании на их основе политических партий, ставя­щих целью изменение в республиках государствен­ного строя. В это же время создаются межреспуб­ликанские, общественно-политические организации. В их числе — «Конфедерация народов Кавказа», ко­торая стала претендовать на политическое объеди­нение всех кавказских этносов, даже живущих за пределами России. Однако большинство организа­ций, например, Дагестана отнеслось негативно к на­мерениям и национальной политике Конфедерации. Стремление к объединению оппозиционных по от­ношению к властям общественно-политических сил потерпело провал. Думается, что права Хоперская Л., видя основную причину этого в сложившейся за советский период структуре социально-политичес­ких статусов самых массовых местных этносов. Они ведь стали занимать самые престижные социаль­но-политические ниши. Это, кстати сказать, опровергает миф о «господстве» в национальных республиках русских. Данные о закреплении за на­циональной элитой ключевых постов в органах за­конодательной и исполнительной властей, в бывшем партийном аппарате широко известны. Заняв привлекательные места в государственных и мест­ных структурах власти, умело используя их для соб­ственного благополучия, и реализуя в известной мере свою этно-национальную идентичность, доми­нирующие в той или иной республике этносы, пред­ставляющие их элиты и организации не пошли на такое объединение с неясными для их интересов со­циально-политическими последствиями.

Приобрело определенную роль на Северном Кавказе казачье движение. Само же оно неоднород­но; в нем представлены противоречивые течения. Одни из них ориентированы на выражение и защи­ту национальных региональных интересов; другие — на решение общих национальных задач казаче­ства (борьба за определение коренной нации на оп­ределенной территории); третьи — нацелены на дав­ление на местные и федеративные органы власти для участия в управлении ключевыми сферами жизни; четвертые противопоставляются национали­стическим сепаратистским устремлениям местных политических элит и организаций. Естественно, что общий язык с национальными движениями нахо­дит не всегда и не каждая часть казачьего движе­ния.

Объективным результатом развернувшегося на­ционального движения в Северо-Кавказском реги­оне явилось признание правомерности постановки вопроса о политическом и правовом статусе живу­щих на этой земле многочисленных этносов. С этим, в частности, связано исчезновение из нашего поли­тического и правового языка термина «автономия» как определения статуса республик. На карте Се­верного Кавказа возникло название новой респуб­лики «Ингушетия». Возникли и новые проблемы, связанные с определениями конституционных ста­тусов республик; обозначились противоречивые толкования ряда важнейших норм государственно-территориального устройства и самостоятельности республик. Так называемое соревнование суверени­тетов, пронесшееся по политическому пространству России, наложило свой отпечаток на политическую и правовую атмосферу кавказских республик. В Конституциях этих республик, принятых в большин­стве случаев в ситуации ажиотажа так называемой «суверенизации», оказались включенными статьи, провозглашающие каждую из них «суверенным го­сударством», что нереально в рамках и границах одного (и только одного) суверенного государства — России, несмотря на его федеративное устройство. Все другие части этого государства, будь то респуб­лики, края или области, суть лишь субъекты Феде­рации, обладающие согласно ныне действующей Конституции одинаковыми политическими права­ми и функциями по управлению общественными де­лами. Конкретное же разделение полномочий оп­ределяется дополнительными законодательными актами и договорами. Нет смысла и даже опасно в настоящее время вновь акцентировать внимание на имеющихся записях в республиканских конституци­ях об определении этих республик как «суверенных государств», поскольку они таковыми не являются. Достаточно одного прецедента — Чечни, чтобы по­нять не только нецелесообразность, но и огромную разрушительную силу политического термина «го­сударственный суверенитет» отдельного субъекта Российской Федерации.

Анализируя причины и факторы, породившие этно-национальные конфликтные ситуации на Се­верном Кавказе, приходится говорить и о некоторых политических акциях федеральных властей, их принципиальных решениях в области националь­ной политики. Речь, в частности, идет о кампании по реабилитации репрессированных во время ВОВ кавказских народов. Будучи актом восстановления исторической справедливости, эта кампания вместе с тем послужила дополнительным, причем силь­ным, стимулятором межэтнических противоречий. Она оживила все, за многие годы накопившиеся противоречия, обусловленные нарушением демок­ратических принципов межнациональных отноше­ний и, конечно же, существенными различиями в культурном облике, религиозных верованиях и об­разе жизни кавказских и русского этносов. Осужде­ние сталинских репрессий вылилось в: а) волну дви­жений протеста национального и националистичес­кого толка, направленных против советской системы и идентифицированных с ней русских — жителей кавказских республик; б) конфронтацию между от­дельными народами, связанную с территориальны­ми претензиями друг к другу (между осетинами и ингушами, кабардинцами и балкарцами); в) обще­ственные движения русского населения, прежде все­го казачества, заявившего о себе как об особой сла­вянской народности, выступающего против сувере-низации северо-кавказских республик и связанного с этим ущемления интересов и прав русского насе­ления. Наконец, сообщества республик раскололись по признаку отношения к российским властям и в целом — к России.

Национальные движения в Северо-Кавказском регионе развертывались в форме мирных и воору­женных конфликтов. Примерами мирных конфлик­тов были движения в Дагестане, Адыгее, Кабарди­но-Балкарии, Карачаево-Черкессии. Вооруженные конфликты разгорелись в Южной Осетии (грузино-осетинский конфликт), между Северной Осетией и Ингушетией (осетино-ингушский конфликт), нако­нец, чеченский конфликт. О нем особый разговор. Это — зона ныне действующего конфликта.

На примере чечено-российского конфликта про­явилась вся сложность, полифункциональность и противоречивость этно-национального конфликта как процесса и применяемых способов его разреше­ния.

Во-первых, чеченский кризис показал, сколь тра­гичны последствия промедления с его преодолени­ем. Правительство РФ приступило к разрешению конфликта, когда дудаевский режим накопил зна­чительную военную силу, привлек на свою сторону массы коренного населения, добился успехов в этно-религиозной, националистической пропаганде.

Во-вторых, чеченский кризис выявил многопла­новость этно-национального конфликта, его пагуб­ное влияние на все стороны жизни не одной только Чечни, а и других республик Северного Кавказа, да и всей России.

В-третьих, затянувшийся конфликт, переросший в гражданскую войну, свидетельствует, что не мо­жет быть простых путей и способов преодоления межнациональных коллизий без далеко идущих последствий. Политики, принимающие решения, связанные с ликвидацией подобных коллизий, обя­заны просчитывать все возможные варианты по­следствий — экономических, социальных, политичес­ких, нравственных, наконец, конфессиональных.

В-четвертых, осложнение конфликта и послед­ствия, нанесшие ущерб национальным интересам России, возникли из-за непоследовательности поли­тики правительства и Президента, колеблющихся от жестких оценок чеченского режима как «преступно­го», а его военных формирований — как «бандитс­ких», до оценок «цивилизованных» политических, оправдывающих перед лицом общества возмож­ность садиться с чеченскими лидерами за стол пе­реговоров и, более того, молчаливо уступать им по принципиальным вопросам.

В-пятых, чечено-российский конфликт и драма­тический для страны характер его развития и по­пыток разрешения обнаружил отсутствие у государ­ства научно выверенной, политически, как и эконо­мически, социально, идеологически и социально-психологически, соответствующей религиозным цен­ностям чеченского и других народов, национальной политики.

Отвергнув советскую политику, основанную на принципе интернационализма, нынешний режим пока не сотворил другую, более эффективную с точ­ки зрения его интересов, стратегию и тактику дей­ствий по урегулированию этно-национальных отно­шений.

Осмысливая характер конфликтной ситуации в Северо-Кавказском регионе и прежде всего в Чеч­не, можно было бы сформулировать некоторые тео­ретико-методологические подходы к ее анализу, оценке и преодолению. Политическая же сторона проблемы — дело не теоретиков, а функционеров-политиков. В первую очередь нужно подчеркнуть ис­ключительную важность объективного понимания природы, сущности и причин конфликтной ситуа­ции. Именно отсутствие такового привело российс­ких политиков, правительство и Президента РФ к непоследовательности в оценках и действиях в ходе чечено-российского конфликта. Наиболее суще­ственная ошибка была допущена в оценке отношения большинства чеченского населения к дудаевс-кому режиму и его противостоянию российскому фе­деральному центру, а также — в игнорировании той мощи националистической, антирусской кампании, которую смогли развернуть пропагандистские орга­ны сепаратистов. Российские лидеры просмотрели главное: дудаевский режим, его проводники, его адепты не были изолированы от большинства на­селения республики, а говорили и действовали от имени его многих слоев, их (пусть не во всем пра­вильно понятых) национальных интересов. Россий­ские власти долгое время ориентировались на оп­позиционные дудаевцам политические силы, даже стремились узаконить их путем проведения выбо­ров. Финал этих усилий оказался печальным. Оп­позиция оказалась изолированной дудаевцами, «большинство» избирателей, проголосовавшее за нее, удивительно быстро переориентировалось и пе­ременило свой «демократический» выбор на прямо противоположный — представителей дудаевского режима, легализовав тем самым боевиков Масха­дова и их власть. Объективность объяснения конф­ликтной ситуации в Чечне, да и в целом на Север­ном Кавказе, предполагает признание всей сово­купности конфликтогенных факторов, включая религиозный, и выделение из них главных: полити­ческого и социально-экономического. Склонность к одностороннему рассмотрению хотя бы одного из них, равно как и недооценка специфической роли национального самосознания, традиций и обыча­ев, особенностей исламских верований недопусти­ма. Мы россияне, зачастую забываем, что привя­занность к национальному, особенному, но опреде­лению Карамзина, есть не что иное, «как уважение к своему народному достоинству». «Любовь к Оте­честву питается ... народными особенностями...»8

Объективность анализа конфликтной ситуации предполагает осознание и различение реально зна­чимых, подлинных и существенных для данной ситу­ации и сообщества конфликтов, и несущественных на данный момент, зачастую, как говорится, на голом месте спровоцированных, конфликтов по видимости, но не по сущности, сконструированных иллюзорны­ми субъективистскими представлениями о взаимоот­ношениях между национальными группами.

Научный подход в понимании конфликтной си­туации в межнациональных отношениях, особенно в условиях острого кризиса, невозможен без конк­ретного анализа и принятия на его основе таких решений, которые на первый взгляд, противоречат предшествующей логике событий и как будто бы, в данной ситуации, даже здравому смыслу. Напри­мер, решение идти на компромисс с агрессивной стороной. Или, скажем, не торопиться с ответными решительными действиями, несмотря на критичес­ки острую фазу противостояния, а максимально оттянуть время осуществления таких действий, чтобы накопить большие силы и средства для разрешения конфликта, чтобы лучше придумать стратегию и тактику борьбы или примирения с кон­фликтующей стороной. В национальных противо­борствах время зачастую играет роль хорошего «ле­каря», способствуя охлаждению националистичес­ких страстей, возвращая людей к разумному поведению и следованию своим подлинным реаль­ным интересам.

Конкретный подход к вопросам регулирования и преодоления конфликтов национального характера показывает, что нет и не может быть каких-то раз и навсегда данных правил противоконфликтного дей­ствия. Здесь любые правила переменчивы, как ди­намичны конфликты, формы их проявления. Так, было бы абсурдно сравнивать и отождествлять два таких этапа состояния конфликта между Россией и Чечней, как этап конфронтации дудаевского режи­ма до войны и после прекращения военных дей­ствий, увенчавшихся фактической победой «неза­конных» чеченских формирований над частями рос­сийской армии. На данном (втором) этапе кон­фликтным полем хотя и по-прежнему осталось по­литическое, однако возросла непримиримость тре­бований чеченских лидеров к правительству России по вопросу о признании государственной независи­мости Чечни. Кроме того, выдвинулись на одно из главных мест экономические требования о «возме­щении» в огромных суммах ущерба республике, на­несенного войной. Наконец, всплыл на поверхность и привлек к себе внимание российской обществен­ности (да и не только российской) религиозно-пра­вовой фактор: открытый вызов демократическому цивилизованному правопорядку — признание зако­нов шариата в качестве кодекса моральных и пра­вовых норм, возвращение к средневековым методам наказания людей за совершенные проступки (пуб­личная казнь и прочее).

Из сказанного ясно, что нынешнее состояние кон­фликта качественно иное и подход к нему должен быть другим. Каким именно? Если сказать кратко: комплексным. Реализация приоритетности полити­ческого и социально-экономического факторов мо­жет обеспечить сглаживание других противоречий. Главное — не примириться с ними, а стремиться разрешать на приемлемой для обеих сторон осно­ве. Это, во-первых. Во-вторых, не плодить новые частные конфликты, не наращивать противостояние и в то же время не идти на беспринципную «миро­вую» с конфликтными ястребами. Ни голуби, ни ястребы не помогут в нормализации межнацио­нальных отношений в Северо-Кавказском регионе. Комплексный подход — это системный подход. Не наспех придуманная сумма политических и иных противоконфликтных акций, а именно гибкая сис­тема методов и технологий, постоянно корректируе­мых в связи с изменяющейся обстановкой развития конфликта, его модификаций. Непременная адап­тация противоконфликтных методов и технологий, являющаяся правилом поведения в любом конфлик­те, тем более важна в условиях разрешения этно-национальных конфликтных взаимоотношений. Между тем в национальной политике российских властей до сих пор не просматривалось ни систем­ности применяемых методов, ни стремления доста­точно оперативно их приспосабливать к изменив­шейся ситуации. Затянувшееся противостояние осе­тин и ингушей из-за Пригородного района Осетии — тому еще один пример. А «Договор», подписан­ный в сентябре 1997 г. между руководителями двух республик по инициативе Президента РФ, даже был оценен сторонами по-разному. Руководитель Осетии-Алании назвал его «историческим», а Ин­гушетии — не очень понятным с точки зрения сосед­них на родов-горцев, столетиями живших в дружбе и согласии без каких-либо официальными властя­ми подписанных договоров. Время покажет, кто се­годня ближе к истине. Может быть, политическая практика обогатилась прецедентом нетрадиционно­го решения спорных межнациональных вопросов внутри страны? А может быть — очередным дого­ворным фарсом, рассчитанным на манипуляцию политическим общественным мнением? В любом случае, предпринятая договорная акция вреда не принесет, хотя она и запоздалая. Но ведь афоризм

— «лучше поздно, чем никогда» — тоже отражает часть прагматической истины.

Другая зона конфликтов, чаще латентных, — фе­деративные отношения, связанные с противоречия­ми между российским сообществом в целом, пред­ставленным федеральным центром, единым госу­дарством, и национально-этническими общностями

— субъектами Федерации. Конфликтогенными фак­торами здесь являются реальные границы полити­ческой, социально-экономической и культурной са­мостоятельности региональных национальных сооб­ществ в рамках единого российского политического и правового пространства. Дискуссии вокруг извес­тного Федеративного Договора, по вопросу о вклю­чении в Конституцию статьи о суверенитете респуб­лик, введенная властями РФ практика заключения договоров между РФ я отдельными республиками о разграничении предметов ведения и полномочий, имеющиеся противоречия между Конституцией РФ и Конституциями отдельных республик (Татарстан, Башкортостан) — не что иное, как реальные прояв­ления конфликтогенного характера внутрироссийс-ких этно-национальных взаимоотношений.

Наиболее четко выявилась конфликтность во вза­имоотношениях Татарстана и РФ, разрешенная пока посредством договора между правительством РФ и Татарстаном. Как известно, татарское нацио­нальное движение, опираясь на исторически-терри­ториальную, этно-культурную и религиозную иден­тичность татарского населения республики, его до-статочную многочисленность (из 3,8 млн. жителей 1,5 млн. татар), высокий уровень индустриального развития республики, требовало конституирования Татарстана как суверенного государства, как «субъекта международного права», регулирующе­го свои отношения с Россией и другими республи­ками договорами, основанными на принципе ра­венства сторон. Такое требование одобрило боль­шинство избирателей на проходившем в Татарстане в марте 1992 г. референдуме. Таким образом, Та­тарстан как бы осуществил, самопровозгласил пе­реход от безгосударственной нации к национально­му государству. День указанного референдума от­мечается теперь в республике как национальный праздник.

Однако Россией, Конституцией РФ он не при­знан. Более того, известно, что в свое время Консти­туционный суд РФ признал акт об объявлении Та­тарстаном государственного суверенитета противо­речащим Конституции РФ. В настоящее время власти и общественность России не обсуждают дан­ный конституционный конфликт, но он есть. Дого­вор о разграничении предметов ведения и полно­мочий в определенной мере его разрешает, но толь­ко в определенной. В любой момент конфликт может получить свое развитие.

Третья зона национально-этнического конфлик­та — массовые социальные отношения на межлич­ностном уровне. Это, скорее, микроуровень этно-на-циональных отношений, обусловленный полиэтнич-ностью любых социальных ячеек российского общества: семьи, трудового коллектива, учрежде­ния» организации, поселенческих общностей. Конф-ликтность здесь — показатель невысокого уровня культуры межэтнонащюнального общения, прояв­ления достаточно распространенного бытового на­ционализма. Источником бытового этно-национального конф­ликта являются стереотипы обыденного сознания и массового бытового поведения, элементы менталь-ности группового мышления во принципу «свой» — «чужой». Они проявляются на уровне восприятия индивидами одних этносов индивидов других этно­сов. По данным исследований, проведенных сотруд­никами лаборатории этиовелитологии СКАГС, оп­рошенные русские отметили у кавказцев только одно положительное качество из 13 перечисленных — гордость и 6 отрицательных — мстительность, про­текционизм, развязность и др. Русские же в воспри­ятии кавказцев выглядят несколько привлекатель­ней. У них отмечено 5 (из 13) положительно оце­ненных качеств — общительность, умеренность, ум, прямота, уступчивость; русским приписывается 3 отрицательных качества — трусость, скупость, бед­ность. Естественно, с приведенными суждениями не все согласятся. Тем не менее они показательны в плане выявления противоречий, начинающихся с психологии межличностного общения между этно­сами.

Не вызывает сомнения тот факт, что нынешние проявления национализмов в российском обществе, в особенности актуализированные российско-чечен­ским конфликтом, служат благодатной питательной почвой для возникновения этно-национальных быто­вых конфликтов по всей стране. Почти официальная характеристика (по крайней мере, закрепленная в СМИ) мафиозных групп, орудующих в Москве и дру­гих крупных городах, как состоящих из «лиц кавказ­ской национальности», попытки самовольного (со стороны казаков) выселения чеченцев из мест их про­живания в регионах, прилегающих к Северному Кавказу, равно как и гонения на русских граждан в Чечне, есть не что иное, как проявление бытовых кон­фликтов на почве национализма.

Охарактеризованные зоны этно-национальных конфликтов в России, несмотря на существенные различия их природы, имеют общие черты, что по­зволяет отнести их к одному типу. Речь в первую очередь идет об особенностях субъекта. В качест­ве элементов субъекта внутрироссийских нацио­нальных движений и связанных с ними конфлик­тов выступают такие потенциальные этно-нацио-нальные общности, которые составляют и ранее со­ставляли части единого российского сообщества и одного российского государственного объединения. Независимо от того представляют ли те или иные национальные движения интересы компактно про­живающих этносов или диаспор, проживающих в различных регионах России, они суть элементы по­линациональной российской среды. Общество лю­бой республики, любого региона — это объединение многих этносов. Любой российский регион полина­ционален. Стало быть, общие интересы — экономи­ческие, социальные, политические, культурные — яв­ляются здесь доминирующими. А интересы, отстаи­ваемые национальными движениями, — частные, они реализуются на основе и в рамках общих, в организационных формах национальной автоно­мии или широких демократических прав и полно­мочий субъектов Федерации.

Поэтому для российских этносов региональных сообществ решение социально-экономических про­блем развития является приоритетным по отноше­нию к частным национальным. Последние подчи­нены первым. Такая взаимосвязь проблем осозна­ется общественным мнением. В начале 1990 г. 58,4% татар и русских — жителей Татарстана были уверены, что усиление межэтнической напряженности в республике связано с экономическими трудностями.9

Идея «национального сообщества» любой рес­публики или региона, объединяющего многие этно­сы, развивается здравомыслящими представителя­ми законных властей, что дает возможность им на­ходить общий язык со всеми социальными движе­ниями, предупреждать конфликты между ними или успешно разрешать их. Думается, что примером такого здравомыслия может служить руководство Дагестана, сумевшее пока избежать межэтнической конфронтации в республике при наличии более тридцати этнических групп.

Еще одна общая черта конфликтных зон в Рос­сии — это детерминированность их этнокультурной особостью национальных групп населения, подчер­киваемой интеллигенцией — активистами нацио­нальных движений, а также национал-патриотами из Центра России. Непомерная заостренность на­ционально-этнических различий, равно как их иг­норирование и навязывание обществу только над­национальных форм культуры, в том числе полити­ческой, всегда обостряет национальные чувства и тем самым способствует формированию конфликт­ных ситуаций в межэтнических отношениях. Нельзя не отметить возрастающую роль в феноменах на­ционального сознания религиозного фактора, в ча­стности, панисламизм становится угрозой для един­ства российского сообщества. Движения «Саф-Ис-лам», «Иттифак» в Татарстане — открыто про-исламистские с момента их создания, ориентирован­ные на собирание всех тюркоязычных мусульман бывшего СССР в едином государстве на строго эт­нокультурной основе — на основе ислама. Офици-альная идеология и политическая символика дудаевского режима в Чечне — также ислам. «Аллах ак-бар» («Аллах велик!») — таков боевой клич чечен­ских наемников и ополченцев, стреляющих в россий­ских солдат. Исламское объединение избирателей фигурировало даже в списке блоков на выборах в Госдуму РФ в 1995 г. Понятно, сколь опасно для стабильности российского общества включение в его конфликтный климат этнонациональных отноше­ний еще и религиозно-политического фактора.

Сходство различных этно-национальных конф­ликтов в России и в том, что они в значительном большинстве возникают на почве антицентрализа-торского политического рефлекса, ставящего под сомнение способность федеральных и местных вла­стей успешно управлять сообществами нацио­нальными. Однако предлагаемые национальными движениями пути решения проблем децентрализа­ции и демократизации зачастую ведут к утвержде­нию этнократии, антидемократических режимов (как это произошло в Чечне, а в какой-то форме вос­производится в Калмыкии, о чем свидетельствует голосование в октябре 1995 г. за продление срока полномочий действующего Президента.)

Какими бы ни были внутрироссийские этно-на-циональные конфликты, они возникают, развивают­ся и могут разрешаться в рамках единого конститу­ционного пространства, политическими и экономи­ческими методами, посредством укрепления един­ства и суверенитета российского государства.

Что касается логики формирования и развития внутрироссийских конфликтов, то она в значитель­ной степени напоминает логику конфликтов, разыг­равшихся на территории СССР. Здесь те же этапы, кроме завершающего (разрешение путем образова­ния самостоятельных государств). Возникновение национальной идеи и национальных движений — латентный период; он происходил в конце 80-х и в начале 90-х гг. Институционализация движений — следующий этап; это организационное оформление движений, выход их на арену общественно-полити­ческой жизни регионов (начало 90-х гг.). Легитима­ция национальных движений, а значит и выявив­шихся конфликтов, проведенных массовых национальных и межнациональных форумов, утвер­ждающих программные документы и руководящие органы движений, развертывание публичных ме­роприятий протеста, направленных против офици­альных властей или же в их поддержку. Огосудар­ствление движений и конституционализация норм и форм разрешения конфликтов — заключительный этап их эволюции. Это включает интеграцию дви­жений (там, где это возможно) в структуру органов власти и в структуру организаций общественно-по­литической жизни, разрешение назревших проблем во взаимоотношениях с Федерацией и российским сообществом; законное демократическое закрепле­ние форм новых этно-национальных отношений.

Этно-бытовые конфликты не имеют четких этапов развития и разрешения; они носят стихийный харак­тер, и процесс их может регулироваться общей дея­тельностью по интернациональному воспитанию населения и демократизации общества.